четверг, 7 октября 2010 г.

ЖЮЛЬ ВЕРН “МИХАИЛ СТРОГОВ”. Часть 1

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОТ МОСКВЫ ДО ИРКУТСКА *



ГЛАВА I. БАЛ В БОЛЬШОМ КРЕМЛЕВСКОМ ДВОРЦЕ


- Получена новая телеграмма, ваше императорское величество.
- Откуда?
- Из Томска.
- Действует ли телеграф дальше Томска?
- Никак нет, его перервали вчера.
- Немедленно доложите мне, как только будет получена новая депеша.
- Слушаюсь, ваше императорское величество, - отвечал генерал Кисов.
Этот разговор происходил в два часа ночи, в самом разгаре бала в
Большом Кремлевском дворце. Роскошные залы были переполнены танцующими; в
воздухе носились звуки вальса, мазурки и польки, без перерыва исполняемых
двумя военными оркестрами, и эхо веселых мотивов доносилось до стен старого
Кремля, переживших на своем веку столько кровавых событий. Особы
императорской фамилии принимали деятельное участие в танцах, подавая пример
приглашенным. Раздались торжественные звуки полонеза, и танцующие
выстроились парами. Сотни люстр, отражавшихся в зеркалах, заливали
ослепительным светом роскошные туалеты дам и усеянные орденами мундиры
военных и гражданских сановников. Громадный зал дворца с потускневшей от
времени позолотой плафона, с богатыми штофными драпировками представлял
достойную раму для этой блестящей картины. Издали дворец казался освещенный
заревом - так велик был контраст между этим залитым огнями зданием и
окружавшим его городом, погруженным в глубокий мрак. В темноте лишь смутно
белели колокольни церквей да изредка сверкали фонари на судах, стоявших
вдоль Москвы-реки. Августейший хозяин был в мундире егерского полка и своей
скромной одеждой резко отличался от окружавших его сановников и своей свиты
- блестящих конвойцев в живописных кавказских костюмах. Он переходил от
одной группы к другой, но мало кого удостаивал беседой и рассеянно
прислушивался как к веселой болтовне танцующих, так и к серьезным
разговорам, которые велись между сановниками и иностранными дипломатами.
Самые наблюдательные из них подметили некоторую озабоченность на лице
державного хозяина, но никто не осмеливался об этом говорить, сам же он
прилагал все усилия, чтобы не омрачить своим беспокойством веселый праздник.
Когда государь прочел поданную ему генералом Кисовым телеграмму, лицо его
стало еще мрачнее.
- Итак, - проговорил он, - со вчерашнего дня нет никакого сообщения с
великим князем, моим братом?
- Никакого, ваше императорское величество, и я даже опасаюсь, что скоро
телеграммы будут доходить только до азиатской границы.
- Послано ли предписание войскам Иркутского, Якутского и Забайкальского
округов двинуться к Иркутску?
- Этот приказ был отдан им в последней телеграмме, которую удалось
переправить за Байкал.
- Есть ли еще сообщение с Енисейской, Омской, Тобольской губерниями и
Семипалатинской областью?
- Точно так, ваше императорское величество, и в настоящее время
известно, что бухарцы еще не перешли за Иртыш и за Обь.
- Есть ли известия об изменнике Огареве?
- Никаких, - отвечал генерал Кисов. - Неизвестно, перешел ли он границу
или нет.
- Пошлите немедленно секретное предписание искать его в Пермь,
Екатеринбург, Касимов, Тюмень, Ишим, Омск, Колывань, Томск и во все
телеграфные пункты, сообщение с которыми еще не прервано.
- Приказание вашего императорского величества будет исполнено, -
отвечал Кисов.
Поклонившись государю, он смешался с толпой и вскоре исчез из дворца,
никем не замеченный. События, о которых велся приведенный выше разговор, не
для всех были тайной. Многие лица, занимавшие высокие административные
должности, имели смутное понятие о происходившем, но всякий держал свои
мысли про себя. Только двое из присутствовавших вели шепотом оживленный
разговор о событиях дня. Из этих двух лиц один был англичанин, другой -
француз. Оба они были худощавы и высокого роста, но этим и ограничивалось их
сходство, во всем же остальном эти два человека представляли самый
разительный контраст. Первый был, подобно большинству своих
соотечественников, невозмутимо-флегматичен, скуп на слова и на жесты, тогда
как второй был олицетворенная живость: не только лицо его, но и все движения
принимали участие в разговоре; а глаза его пронизывали насквозь и замечали
все, что вокруг него происходит. Зато собеседник его мог похвастаться
удивительно развитым слухом: он тотчас запоминал раз услышанный голос и
безошибочно мог узнать его через десятки лет. Острое зрение и тонкий слух
были весьма ценны для обоих, так как англичанин состоял корреспондентом
"Ежедневного Телеграфа"; что же касается его коллеги, то он никому не
сообщал, в какой газете или в каких газетах сотрудничает, а говорил в шутку,
что переписывается со своей кузиной. Имя французского корреспондента было
Альсид Жоливе, имя англичанина Гарри Блэнт. В качестве представителей печати
оба они получили доступ во дворец и тут встретились впервые. Соревнование
побудило их вступить в беседу, в которой каждый мог незаметно выпытать все,
что известно другому.
- Не правда ли, какой роскошный бал? - заметил Жоливе. - Великолепный!
- Я уже телеграфировал об этом, - невозмутимо отвечал Гарри Блэнт.
- Впрочем, - продолжал его собеседник, - я сообщил моей кузине:
- Какой кузине? - спросил изумленный англичанин.
- Ах да, я вам еще не говорил, что состою в переписке с моей кузиной
Мадленой. Она любит своевременные и точные известия, а потому я счел долгом
сообщить ей, что государь показался мне чем-то озабоченным.
- Я этого не нахожу, - уклончиво заметил англичанин.
- А помните ли вы, господин Блэнт, что в 1812 году, когда императору
Александру I в самом разгаре бала донесли, что Наполеон перешел со своим
авангардом Неман, он остался на балу и выказал столько же хладнокровия:
- Сколько наш августейший хозяин, - перебил английский корреспондент, -
когда генерал Кисов доложил ему, что изменники испортили телеграфную
проволоку между азиатской границей и Иркутском.
- А вам это уже известно?
- Без сомнения.
- Впрочем, и у меня были на этот счет довольно точные сведения, -
самодовольно заметил Альсид Жоливе, - и моя последняя телеграмма была из
Нижнеудинска.
- А моя из Красноярска, - с не меньшим самодовольством возразил Блэнт.
- А знаете ли вы, какой приказ послан войскам в Николаевск?
- Знаю, равно и как и то, что тобольские казаки получили предписание
выступить в город.
- Совершенно верно, господин Блэнт, и я завтра же поделюсь этими
новостями с моей кузиной.
- А я с подписчиками "Ежедневного Телеграфа", господин Жоливе.
- Как видно, нам предстоят интересные наблюдения, и мы, верно, еще не
раз встретимся, - сказал француз.
Тут оба корреспондента расстались, в душе очень довольные тем, что, по
видимому, оказались противниками равной силы. В эту минуту двери в соседний
зал растворились настежь, и взорам гостей представились накрытые к ужину
столы, украшенные цветами и уставленные драгоценной серебряной посудой,
севрским фарфором и хрусталем, ослепительно сверкавшим при ярком освещении
люстр. В то время как приглашенные размещались за столами, генерал Кисов
вернулся во дворец.
- Какие известия? - с живостью спросил император, отведя его в сторону.
- Все те же, ваше императорское величество, телеграммы доходят только
до Томска.
- Сейчас же пришлите ко мне курьера!


ГЛАВА II. РУССКИЕ И БУХАРЦЫ


События, происходившие в Азиатской России, были такого свойства, что
внушали серьезную тревогу, и потому не мудрено, что царь покинул своих
гостей в самый разгар празднества. Последние полученные известия
подтверждали его опасения; между подвластными России кочевниками
Туркестанского края вспыхнуло восстание, грозившее охватить всю Сибирь
- эту огромную область в пятьсот шестьдесят тысяч квадратных верст с
двухмиллионным населением. В то время, о котором ведется наш рассказ,
управление Сибирским краем было возложено на двух генерал- губернаторов; из
них один жил в Иркутске, другой в Тобольске, главных пунктах Восточной и
Западной Сибири. Железной дороги еще не существовало, и средством сообщения
служили в летнее время тарантас или телега, а в зимнее время - сани.
Единственным признаком проникавшей и в этот далекий край цивилизации был
телеграф, соединявший пункты Восточной Сибири с Европейской Россией на
протяжении восьми тысяч верст, но и этот способ передачи известий стоил
очень дорого и производился гораздо медленнее, чем теперь. При самом начале
восстания, зачинщики его позаботились порвать телеграфную проволоку под
Томском, а несколько часов спустя и далее, по направлению к Колывани. Таким
образом, единственное, что мог сделать царь для передачи своих повелений на
восточную окраину Сибири, было послать туда курьера. Отдав генералу Кисову
это приказание, он, стоя у окна, погрузился с свою невеселую думу, которая
была прервана камер- лакеем, доложившим ему о приходе московского обер
полицмейстера.
- Расскажите мне, - обратился к последнему император, - все, что вам
известно об Иване Огареве.
Полицмейстер поклонился в знак повиновения и начал свой рассказ.
- Это весьма опасный человек, ваше императорское величество; он всегда
выдавался из среды прочих офицеров своим умом, но в то же время своим
неукротимым характером и беспредельным честолюбием. Он дослужился до чина
полковника, но два года тому назад, когда открылось его участие в тайном
политическом обществе, он был, по приказанию его императорского высочества,
великого князя, предан военному суду, разжалован и сослан в Сибирь. Через
полгода он был прощен по всемилостивейшему манифесту и получил разрешение
вернуться в Европейскую Россию. Впоследствии Огарев вторично отправился в
Сибирь, на этот раз добровольно. По возвращении оттуда он некоторое время
жил в Перми, не имея определенных занятий. Там он сначала находился под
надзором полиции, но так как в его поведении не было ничего подозрительного,
то за ним перестали следить. В марте текущего года он выехал из Перми, но
куда - неизвестно.
- Мне это известно, - прервал император. - Я получил несколько
анонимных писем, которым начинаю верить, ввиду событий, происходящих теперь
в Сибири.
- Ваше величество считаете Огарева причастным к бухарскому нашествию?
- Да, - отвечал государь, - и вот что я узнал: выехав из Перми, Огарев
отправился в Сибирь, в киргизские степи, где с успехом пытался возбудить
восстание между кочевниками. Оттуда он направился к югу, в Туркестан. В
Бухаре и Коканде также нашлись предводители, примкнувшие к нему с целью
вести туземные полчища в северную Сибирь, чтобы освободить ее от русского
владычества. Сначала эта интрига велась тайно, но теперь восстание открыто
вспыхнуло, и все пути сообщения между Западной и Восточной Сибирью
преграждены. В последней телеграмме, посланной в Нижнеудинск, я отдал приказ
собрать войска, находящиеся в Енисейском, Иркутском, Якутском, Приамурском и
Забайкальском краях, а также двинуть на восток полки, стоящие в Перми и
Нижнем Новгороде, но они встретятся лицом к лицу с бухарцами не раньше, как
через несколько недель; тем временем брат мой не имеет никакого сообщения с
Москвой. Он рассчитывает на помощь со стороны ближайших к Иркутску городов,
но не подозревает, что Огарев, которого он не знает в лицо, составил заговор
на его жизнь. Этот изменник питает беспощадную ненависть к великому князю
как виновнику его разжалования и рассчитывает, прибыв в Иркутск под чужим
именем, овладеть доверием моего брата и выдать город бухарцам. Великого
князя надо немедленно известить об этом, послав к нему курьера, что я и
приказал сделать.
- Посланный не должен терять ни минуты, - прибавил обер-полицмейстер. -
Осмелюсь доложить вашему величеству, что Сибирь представляет удобную почву
для восстания - как политические ссыльные, так и прочие преступники легко
могут принять сторону нападающих.
Полицмейстер был прав, так как большая часть кочевого киргизского
населения уже примкнула к восставшим.
Какого пункта достигли нападавшие в то время, когда это ужасное
известие пришло в Москву, - никто не мог сказать: телеграфное сообщение,
которое одно могло вовремя предупредить великого князя об измене Огарева,
было прервано, и заменить его мог только курьер. От посланного требовалось
много ума и мужества для того, чтобы беспрепятственно проехать страну,
занятую мятежниками, но император не терял надежды отыскать такого человека.


ГЛАВА III. МИХАИЛ СТРОГОВ


Спустя несколько минут после того, как удалился обер- полицмейстер,
государю доложили о приходе генерала Кисова.
- Здесь ли курьер? - обратился к нему император.
- Да, ваше императорское величество, и это именно такой человек, какой
нам нужен. Он уже давно служит в фельдъегерском корпусе и несколько раз с
успехом выполнял трудные поручения. Он родом из Омска и знает Сибирь вдоль и
поперек.
- Сколько ему лет? - спросил император.
- Тридцать лет, ваше императорское величество; у него железное здоровье
и поистине золотое сердце, а вместе с тем он мужествен и хладнокровен, что
необходимо для исполнения его трудной задачи. Словом, я могу за него
поручиться головою.
- Как его зовут?
- Михаил Строгов.
- Пусть он войдет, - сказал царь.
Вошедший фельдъегерь был высокого роста, пропорционально и крепко
сложен. Его мощная фигура казалась воплощением физической силы. Черты его
лица были правильны и приятны; густые темные волосы слегка вились, а добрый
и открытый взгляд красивых синих глаз невольно привлекал внимание к нему
всякого. Грудь его была украшена Георгиевским крестом и несколькими
медалями. В каждом слове и движении Строгова был виден энергичный человек,
умеющий пользоваться обстоятельствами и неуклонно идущий к своей цели.
Строгов как сибирский уроженец хорошо знал не только местность, которую
ему предстояло проехать, но также и наречия многочисленных народностей,
населявших ее. Детство и раннюю молодость он провел в своем родном городе
Омске, где старуха мать его осталась доживать свои дни, овдовев лет за
десять до начала нашего рассказа. Петр Строгов был страстным охотником и,
воспитывая сына, старался закалить его. Еще мальчиком Михаил нередко
сопровождал отца на охоту за дичью или помогал ему расставлять капканы для
лисиц и волков, а лет одиннадцати уже выходил с рогатиной на медведя. Старик
Строгов был на редкость счастливым охотником: он убил на своем веку более
сорока медведей, а известно, что это число, по охотничьему поверью,
считается роковым. Когда Михаилу было четырнадцать лет, он не только один
убил медведя, но, содрав с него шкуру, пронес ее за несколько верст до дома,
что ясно указывает на необычную для его возраста силу. Полученное им суровое
воспитание приучило юношу стойко переносить голод, жажду и всякие лишения, а
также развило в нем наблюдательность к окружающим явлениям природы. Строгов
страстно любил свою мать, и когда был принят на службу в фельдъегерский
корпус, то при прощании обещал старухе навещать ее, как только будет
представляться возможность. Служба его шла очень успешно, особенно удачна
была данная ему командировка на Кавказ, где в то время было еще много
последователей Шамиля, пытавшихся снова возбудить горцев к восстанию.
Ловкость и мужество, выказанные Строговым в это путешествие, были по
достоинству оценены, и с тех пор его карьера была упрочена. Верный своему
обещанию, он каждый отпуск ездил повидаться с матерью, пока не получил снова
командировки на юг, где пробыл три года и откуда только что вернулся перед
началом этого рассказа. Он рассчитывал на получение отпуска и уже начал
собираться в дорогу, когда получил предписание явиться к императору.
Исполняя это приказание, он и не подозревал, какое трудное поручение на него
возложат. Наружность и спокойное достоинство, с каким держался Строгов, по
видимому, понравились государю.
- Как твое имя? - спросил он.
- Михаил Строгов, ваше императорское величество.
Предложив Строгову эти вопросы, государь присел к столу, написал
несколько строк и, запечатав конверт своею печатью, вручил его курьеру.
- Вот письмо, - сказал он, - которое ты передашь великому князю в
собственные руки. Тебе придется проехать страну, занятую мятежниками,
которые будут стараться перехватить письмо. В особенности остерегайся
изменника Огарева, с которым, может быть, встретишься дорогой. Тебе придется
проезжать через Омск?
- Так точно, ваше императорское величество.
- Ты не должен видеться с матерью, иначе можешь быть узнан.
- Слушаюсь, ваше императорское величество, - отвечал Михаил Строгов
после минутного колебания.
- От передачи этого письма, - продолжал император, - зависит спасение
всей Азиатской России и, может быть, жизнь моего брата. Ручаешься ли ты за
успех?
- Я доберусь до великого князя, ваше императорское величество, или буду
убит, - отвечал Строгов.
- Ты не должен рисковать жизнью, она мне нужна!
- Я доеду живой, - уверенно отвечал молодой человек.
Эта уверенность в своих силах благотворно подействовала на государя.
- Поезжай, Строгов, - сказал он, - и да будет с тобою благословение
Божие и молитва русского народа!
Михаил Строгов отдал честь и вышел из кабинета.


ГЛАВА IV. ИЗ МОСКВЫ В НИЖНИЙ НОВГОРОД


Строгову предстояло проехать до Иркутска пять тысяч двести верст. Когда
телеграфа еще не существовало в Сибири, то депеши доставлялись туда
курьерами. В качестве царских посланных, они пользовались всякими льготами
для скорейшего передвижения, но, несмотря на это, им приходилось употреблять
на свое путешествие от четырех до пяти недель, а в исключительных случаях
никак не менее трех. Зимою сообщение по Сибири было гораздо удобнее, так как
санный путь значительно облегчал его, но и тут мешали метели, сильные туманы
и нападение волков, которых голод часто заставляет выходить на дорогу целыми
стаями. Михаил Строгов, как истый сибиряк, не боявшийся ни волков, ни
морозу, предпочел бы путешествовать зимою, но у него не было выбора. Кроме
того, что ему приходилось спешить, он должен был сохранять строгое
инкогнито, опасаясь шпионов, которыми кишела охваченная мятежом страна.
Поэтому генерал Кисов, вручая ему значительную сумму на путевые издержки,
снабдил его также паспортом на имя иркутского купца Николая Корпанова для
свободного выезда во все города Европейской и Азиатской России и с правом
иметь при себе одного или двух спутников. Путешествуя под видом частного
лица, фельдъегерь не мог уже рассчитывать на то, чтобы получать почтовых
лошадей скорее, нежели прочие смертные, и потому подвергался тем же
случайностям и задержкам, как и всякий другой путешественник. Расстояние от
Москвы до азиатской границы не представляло особенной трудности: тут он мог
выбирать между железной дорогой, пароходом и почтовым трактом. Утром 16 июля
Строгов явился на вокзал к утреннему поезду. На нем была одежда небогатого
торговца, но под платьем был спрятан револьвер и большой охотничий нож. По
его расчету, часов через десять он уже должен был достигнуть Нижнего
Новгорода.
В том вагоне, куда сел Строгов, было довольно много народу; он
притворился, будто дремлет, а сам продолжал зорко следить за своими
спутниками и прислушиваться к их разговорам. Соседи его, по большей части
купцы, едущие на Нижегородскую ярмарку, принадлежали к различным
национальностям; между ними были евреи, персы, армяне, калмыки и т. д., но
почти все говорили по-русски. Разговор их касался нашествия бухарцев,
киргизского восстания и тех мер, которые были приняты русской полицией для
ограничения ввоза продуктов из Азии.
Эти меры должны были очень невыгодно отразиться на ярмарочной торговле.
- Говорят, что цены на чай поднялись, - заметил один из купцов, костюм
которого обличал в нем перса.
- Тем, кто торгует чаем, бояться нечего, - возразил с недовольным видом
старый еврей, - а вот что касается бухарских ковров, так с ними дела плохи.
- А вы ждете транспорта из Бухары? - спросил перс.
- Из Самарканда, и в этом вся беда. Разве можно рассчитывать на провоз
товара по стране, охваченной восстанием!
- Ну что делать, - сказал третий путешественник, - не получите вы своих
ковров, не выручите и барыша за их продажу.
- Вам хорошо говорить, - возразил жид, - сейчас видно, что вы сами не
торгуете.
- Зато я покупаю ваши товары, - заметил, смеясь, его собеседник, -
правда, в небольшом количестве и только для своего личного употребления.
- Этот субъект мне что-то подозрителен, - шепотом сказал перс своему
соседу. - Будем осторожнее, а то как раз наскочишь на шпиона.
В другом отделении вагона тоже говорилось о событиях дня, но уже с
другой точки зрения. Путешественники опасались трудности достать почтовых
лошадей и с ужасом говорили, что скоро полиция будет препятствовать переезду
даже на пароходах и железных дорогах, так что попасть в восточные города
Сибири сделается невозможным. Как видно, тема разговора была во всем поезде
одна и та же, но все говорившие высказали необычайную сдержанность в своих
суждениях, что было тотчас же замечено одним из путешественников. Это был,
очевидно, иностранец, совершенно незнакомый с местностью, по которой
проезжали. Он беспрестанно открывал окно и высовывался из него, чем крайне
раздражал своих спутников, спрашивал названия местечек, через которые
проходила дорога, интересовался предметами их торговли и промышленности,
числом жителей и т. д., и все полученные сведения заносил в свою записную
книжку. Это был уже знакомый нам француз, корреспондент Альсид Жоливе, а
цель его расспросов, очевидно, была сообщить что- нибудь интересное своей
кузине. Но его болтовня заставляла соседей остерегаться его как шпиона, и
ему пришлось занести в свою книжку следующую заметку:
"Путешественники весьма молчаливы и в разговоре о политике от них слова
не добьешься".
В поезде было еще другое лицо, столь же заинтересованное разговором
спутников, как и наш француз: это был Гарри Блэнт, ехавший в другом вагоне и
не подозревавший присутствия в поезде своего коллеги. Англичанин всю дорогу
молчал, зато он внимательно слушал своих соседей, которые, не считая его
опасным, разговаривали при нем, не стесняясь. Ему было что послушать, и
наблюдения свои он выразил так:
"Путешественники очень встревожены событиями дня, они только и говорят
что о войне и судят о действиях правительства чрезвычайно смело".
Между тем полицией были приняты все меры, чтобы схватить Огарева,
который, как предполагалось, еще не успел выехать из Европейской России. На
каждой большой станции вагоны осматривались, и если кто- либо из едущих
казался подозрительным, его задерживали для обыска. Во Владимире в тот
вагон, где сидел Строгов, вошло несколько новых пассажиров, между прочим,
молодая девушка лет семнадцати, которой пришлось сесть как раз напротив
нашего героя. Она была среднего роста и очень стройна, но ее миловидное
личико было печально. Должно быть, будущее представлялось ей в мрачных
красках, хотя по ее лицу было видно, что это энергичная натура, готовая
бороться с жизнью, несмотря на свою молодость. Молодая путешественница была,
очевидно, небогата: весь ее багаж состоял из небольшого саквояжа, который
она держала в руках. Одежда ее была также очень скромна: широкий дорожный
плащ, темное платье, очень просто сшитое, прочная обувь, очевидно
предназначавшаяся для продолжительного путешествия, и соломенная шляпа, из
под которой выбивались роскошные золотистые волосы. Строгов, рассеянно
взглянувший на девушку при ее появлении, тотчас почувствовал в ней характер,
сходный с его собственным, и это заставило его приглядеться к ней
внимательнее. Он не искал случая завязать разговор, но, когда
путешественник, сидевший рядом с девушкой, задремавши, толкнул ее, Строгов
его разбудил и попросил не беспокоить соседку. Тот сначала покосился на
непрошеного защитника, но, видя по его лицу, что он шутить не намерен,
предпочел пересесть подальше. Молодая девушка посмотрела на Строгова, и ее
взгляд выразил немую благодарность. Верст за двенадцать не доезжая Нижнего,
поезд едва не сошел с рельсов на крутом повороте. Пассажиры, испуганные
сотрясением, вскочили со своих мест и, как только поезд остановился,
бросились из вагонов, хотя скоро выяснилось, что никакого несчастья не
произошло. Строгов, взглянув на свою молодую спутницу, с удивлением заметил,
что она спокойно осталась сидеть на месте и только слегка побледнела.
"Эта девушка не из робких", - невольно подумал он.
Происшествие это заставило поезд опоздать часа на два, но к вечеру он
благополучно достиг Нижнего Новгорода. Все прибывшие должны были предъявить
свои паспорта, не выходя из вагонов. Осматривавший их чиновник, посмотрев
паспорт, поданный ему молодою девушкой, спросил ее:
- Вы едете из Риги в Иркутск?
- Да, - отвечала она.
- Какою дорогой?
- На Пермь.
Услыхав этот разговор, Строгов почувствовал невольное страдание к своей
юной спутнице, которой предстояло совершить в полном одиночестве такую
длинную и опасную дорогу. Он хотел подойти к ней, но как только дверцы
вагона открылись, молодая девушка легко спрыгнула на землю и скрылась в
толпе, прежде чем он успел ее остановить.


ГЛАВА V. НЕОЖИДАННЫЙ ПРИКАЗ


Чем дальше к востоку, тем путь нашего героя становился медленнее и
затруднительнее, так как в Нижнем путешествие его по железной дороге
прекращалось.
Тотчас по прибытии в этот город Строгов отправился на пароходную
пристань, чтобы узнать, когда идет пароход в Пермь. Оказалось, что ему надо
ожидать следующего дня, что было крайне неприятно нашему герою. Отыскать
себе пристанище на ночь было тоже нелегко ввиду того, что все гостиницы
оказались переполненными. Наконец Строгову удалось найти свободный номер в
гостинице "Константинополь". Поужинавши, он не лег спать, а пошел бродить по
улицам, окутанным прозрачными сумерками летней ночи. Мысли его невольно
обратились к молодой девушке, бывшей в течение нескольких часов его
спутницей. Ему пришло в голову, каким неприятностям она легко могла
подвергнуться одна среди разноплеменной толпы, наполнявшей Нижний во время
ярмарки. Он охотно выступил бы ее защитником, но по какому праву и притом,
где разыскать ее?
"Уже теперь, - думал он, - положение ее незавидно, что же будет дальше?
Как доберется она до Иркутска и зачем туда едет? Она слышала тревожные толки
в вагоне, но не выказала ни удивления, ни испуга; следовательно, ей уже было
заранее известно о восстании. Причины, побуждающие ее к путешествию,
вероятно, очень важны, если заставили ее решиться на этот путь, зная, с
какими опасностями он сопряжен. Но при всем ее мужестве она едва ли
достигнет цели своей поездки - препятствия и утомление наверно сломят ее".
Занятый своими мыслями, Строгов машинально двигался вперед, пока
усталость не дала себя почувствовать. Он присел на скамейку возле одного из
деревянных бараков, выстроенных на месте торга. Вдруг чья- то рука,
опустившаяся на его плечо, заставила его вздрогнуть.
- Что вы тут поделываете, барин, - раздался возле него грубый голос, и
герой наш, подняв голову, различил в нескольких шагах от себя какую- то
высокую фигуру.
- Отдыхаю, - отвечал он.
- Что же, вы и ночевать тут хотите? - продолжал свои расспросы
незнакомец.
- Может быть, - возразил Строгов с оттенком нетерпения.
- Дайте-ка взглянуть на себя, - продолжал неотвязчивый собеседник.
- Это совершенно лишнее, - спокойно сказал фельдъегерь и из
предосторожности отступил на несколько шагов.
Теперь он разглядел незнакомца: это был, очевидно, цыган, которых так
много на всех ярмарках. Возле барака стояла одна из тех повозок, какие
служат этим кочевникам для переездов. Дальнейший разговор бы прерван
появлением женщины, которая высунулась из дверей барака и крикнула по
цыгански:
- Оставь его, это, наверное, шпион. Иди скорее, ужин на столе!
- Твоя правда, Сангарра, - отвечал цыган, - притом мы все равно завтра
уедем.
- Завтра? - воскликнула та с удивлением.
- Конечно, - продолжал ее собеседник, входя в барак и запирая за собой
дверь. - Ты сама знаешь, куда мы едем и кто нас посылает!
Строгов, знавший цыганское наречие, понял их разговор, но не придал ему
особенного значения и скоро о нем позабыл.
Вернувшись к себе в номер, он лег в постель и скоро уснул. Наутро,
напившись чаю, он заплатил по счету и вышел, намереваясь позавтракать где
нибудь поближе к пристани. Уверившись, что пароход "Кавказ" отчалит ровно в
полдень, он пошел, как и вчера, бродить по городу. Перейдя понтонный мост,
соединяющий город с левым берегом Волги, он очутился недалеко от того места,
где ночью встретился с цыганами.
Тут начинаются ярмарочные постройки, состоящие из деревянных зданий,
разделенных широкими изгородями. Каждый род торговли занимал отдельный
квартал: там были деревянные, железные, мясные, рыбные, пушные,
мануфактурные ряды. Среди лавок толпилась масса народу, осматривая, выбирая,
прицениваясь к разнообразным товарам, предлагаемым торгующими. Тут можно
было встретить представителей всех наций, как европейских, так и азиатских.
Шум и суматоха еще увеличивались барабанным боем и духовой музыкой, которые
неслись из балаганов, где непрерывно давали представления фокусники,
акробаты и укротители зверей.
Между зрителями, наблюдавшими это интересное зрелище, оказались и
знакомые уже нам корреспонденты, господа Блэнт и Жоливе. Встретившись, они
нисколько не были удивлены, но обменялись холодными поклонами и не вступали
в разговор. Их мнения о Нижнем Новгороде совершенно расходились: французу
посчастливилось найти порядочный номер и недурной обед, поэтому он отозвался
о Нижнем весьма благосклонно, тогда как Блэнт, которому не удалось нигде
найти пристанища, собирался разгромить в своей газете город, где
путешественники были лишены самого необходимого комфорта.
Посторонний наблюдатель легко мог бы видеть, что на этот раз, несмотря
на видимое оживление, в среде торговцев было заметно беспокойство. Волнения
в Средней Азии очень невыгодно отразились на торговле теми товарами, которые
привозились оттуда.
Был еще и другой признак, указывавший, что не все обстоит благополучно,
это - полное отсутствие солдат, которые в ожидании внезапной тревоги были
все собраны в казармах.
Вдруг в толпе разнесся слух, что генерал- губернатор получил очень
важную депешу из Москвы и немедленно потребовал к себе полицмейстера.
Строгов стал прислушиваться к ходившим в толпе толкам о том, что, пожалуй,
закроют ярмарку, когда полицмейстер вдруг показался на подъезде
губернаторского дома с какой-то бумагой в руке и громко прочел следующее:
"Приказ нижегородского генерал-губернатора:
1) Всем русским подданным воспрещается выезжать из губернии под каким
бы то ни было предлогом;
2) Всем инородцам предписывается выехать из пределов ее через двадцать
четыре часа".


ГЛАВА VI. БРАТ И СЕСТРА


Эти меры, несмотря на их неудобства для частных лиц, были вызваны
необходимостью: они имели в виду если не предупредить, то хотя бы затруднить
выезд Огарева из пределов Европейской России, и таким образом лишить Феофар
Хана самого опасного его пособника. Вместе с тем второй пункт приказа
изгонял всех прибывших из Центральной Азии торговцев, равно как и цыган и
прочих бродяг, которые принадлежали к монгольским народностям и потому легко
могли оказаться шпионами.
Начались поспешные сборы: балаганы ломали, холст, натянутый над
лавками, складывали и убирали в наскоро запряженные фургоны. Полицейские
строго следили за исполнением указа и торопили тех, кто медлил.
Михаил Строгов, выслушав чтение указа, вспомнил загадочные слова
цыгана, с которым встретился ночью: "Ты сама знаешь, - сказал тот позвавшей
его женщине, - куда мы должны ехать и кто нас посылает". Слова эти как будто
указывали на то, что принятая правительством мера была заранее известна этим
кочевникам и, по- видимому, оказывалась им на руку. Внезапно молодого
человека осенила другая мысль, заставившая его забыть все остальное: он
вспомнил свою молодую спутницу и невольно воскликнул:
- Бедное дитя! Теперь уж ей ни за что не удастся перейти границу.
Строгов стал раздумывать, не может ли он оказать ей какую- нибудь
помощь. Цель путешествия обоих была одна и та же, и на пути в Пермь они, по
всем вероятиям, должны были встретиться. Желая оказать беззащитной девушке
услугу, фельдъегерь в то же время сообразил, что и она может быть ему
полезна как спутница, так как присутствие ее рассеет всякие сомнения в
тождестве его с купцом Корпановым, каковым он значился в паспорте. Поэтому
он твердо решил отыскать ее во что бы то ни стало, употребив на эти розыски
те два часа, которые еще оставались до отплытия парохода. Он осмотрел все
улицы, заглянул в церкви, но нигде не нашел молодой рижанки. Измученный
поисками и почти утеряв надежду на успех, он зашел в канцелярию
полицмейстера, чтобы предъявить свой паспорт. Хотя ему был разрешен
свободный проезд всюду, но лучше было заранее удостовериться, что никаких
препятствий не возникнет. В приемной полицмейстера оказалось громадное
скопление народа. С помощью сунутого сторожу рубля нашему герою удалось
проникнуть в канцелярию. Вставши в очередь, он огляделся и вдруг увидел ту,
которую так долго и безуспешно разыскивал. Молодая девушка сидела в стороне
на скамейке, и ее поза выражала немое отчаяние. Очевидно, она пришла сюда,
чтобы показать свой паспорт, еще не зная ничего об изданном указе, но так
как никаких исключений не допускалось, то ей было отказано в пропуске.
Подняв голову, молодая девушка вдруг увидела подходившего к ней Строгова, и
ее лицо озарилось слабой надеждой. Она встала ему навстречу и уже готова
была просить его о помощи, как вдруг его отозвал один из сторожей, сообщив,
что его требует полицмейстер. Он должен был удалиться, к безграничному
отчаянию девушки, терявшей в его лице последнюю надежду. Однако через
несколько минут Строгов вышел из кабинета полицмейстера и направился прямо к
ней.
- Сестра, - сказал он, - поедем, мы можем беспрепятственно продолжать
дорогу.
Она поняла все и, протянув своему спутнику руку, молча последовала за
ним.


ГЛАВА VII. ВНИЗ ПО ВОЛГЕ


"Кавказ" собирался отчаливать. Пары были разведены, и пассажиры спешили
занять свои места, прежде чем раздастся свисток и мостки будут сняты. Далеко
не всем желавшим уехать удалось пробраться на пароход: многочисленный наряд
полиции наблюдал за порядком и пропуск был безжалостно прегражден тем из
путешественников, которые не удовлетворяли условиям только что изданного
указа. На палубе в числе прочих отъезжающих стояли Михаил Строгов и молодая
рижанка. Их пропустили беспрепятственно, так как в его бумагах значилось,
что Николай Корпанов может совершать свое путешествие по Сибири в
сопровождении одного или двух лиц; при этих условиях присутствие его сестры
было вполне законно. Пароход медленно отвалил от пристани и двинулся вниз по
реке. Переезд от Нижнего Новгорода до Казани совершался довольно быстро,
ввиду того что плыть приходится по течению. Доходя немного ниже Казани, до
устья Камы, пароход направляется вверх по этой реке и на все путешествие до
Перми употребляет приблизительно около двух с половиною суток. "Кавказ",
принадлежавший к одним из лучших пароходов компании, был переполнен
пассажирами. Тут попадались китайцы в своих национальных костюмах, армяне,
евреи, индусы, турки, татары - словом, большая часть азиатских торговцев,
спешивших выбраться из Нижнего Новгорода со своими товарами, которыми были
нагружены люк и нижняя палуба парохода. На корме помещались пассажиры
третьего класса, крестьяне, которым проезд в другие города не был воспрещен.
Навстречу "Кавказу" попадались другие пароходы, тащившие на буксире баржи, и
тянулись нескончаемые плоты. По берегам виднелись то засеянные поля, то
небольшие рощицы, перерезанные оврагами. Строгов, занявший для себя и своей
спутницы две каюты первого класса, сидел на палубе рядом с нею, но избегал
расспросов, боясь быть нескромным. "Она сама расскажет мне все, что найдет
нужным", - думалось ему. После отплытия парохода молодая девушка несколько
минут сидела молча; потом она обратилась к Строгову с вопросом:
- Ведь вы едете в Иркутск?
- Да, - отвечал молодой человек. - Будьте спокойны, вы проедете всюду,
где только проеду я. Но в качестве брата и сестры, - прибавил он с улыбкой,
- мы должны быть на "ты" и называть друг друга по имени.
- Я согласна, - отвечала молодая девушка. - Меня зовут Надей; завтра я
расскажу тебе, зачем еду так далеко, но теперь не расспрашивай меня: я очень
утомилась и слишком много выстрадала за эти дни.
- Я не любопытен, - сказал фельдъегерь, - и не стану надоедать тебе
расспросами, а теперь я советовал бы тебе пойти отдохнуть в свою каюту.
Когда молодая девушка удалилась, Строгов подошел к одной из групп
пассажиров в надежде услыхать что-нибудь интересное. Негодование изгнанных
азиатских купцов было понятно: они не успели еще отдохнуть от своего долгого
путешествия и теперь, благодаря закрытию ярмарки, потерпели большие убытки;
несмотря на это, никто из них не решался высказывать вслух свое
неудовольствие, опасаясь шпионов, и нашему герою так бы не удалось ничего
узнать, если бы он не услышал вдруг беседу двух пассажиров, разговаривавших
очень громко и, по-видимому, без всякого стеснения. Оба говорили по-русски,
но с иностранным акцентом.
- Как, милейший коллега! - воскликнул первый. - Вас ли я вижу?
Признаюсь, я никак не ожидал, что вы меня сопровождаете.
- Я вовсе не сопровождаю вас, - невозмутимо отвечал его собеседник, - я
вам предшествую.
- Гм, это немного сильно сказано! Предположим, что мы идем одинаковым
аллюром и, вероятно, не обгоним один другого.
- Напротив, - все также флегматично возразил англичанин, - я как раз
намерен вас обогнать.
- Увидим, - сказал Жоливе, - впереди у нас еще довольно времени и
поводов быть соперниками.
- Вы хотите сказать, врагами, - поправил его собеседник.
- Ну, будь по-вашему! Вы, милейший господин Блэнт, очевидно, любите
точность в выражениях, а поэтому позвольте и мне точнее определить наши
взаимные отношения.
- Говорите.
- Ведь вы едете в Пермь, не так ли? А оттуда, вероятно, в Екатеринбург?
- Вероятно.
- Как только мы переедем границу Сибири, каждый из нас может сам для
себя стараться, но до тех пор нам выгоднее быть союзниками. Итак, вашу руку!
Англичанин протянул своему спутнику два пальца, которые тот с живостью
пожал.
- Кстати, - ядовито заметил Жоливе, - я сегодня в десять часов
семнадцать минут утра уже сообщил по телеграфу моей кузине текст указа.
- Я тоже телеграфировал "Ежедневному Телеграфу", только четырьмя
минутами раньше вашего.
- С чем вас и поздравляю, господин Блэнт.
- Очень вам благодарен, - сухо ответил англичанин, и оба корреспондента
обменялись насмешливыми поклонами.
За обедом они уселись рядом и как ни в чем не бывало распили бутылку
шампанского местного производства.
Строгов, который слышал приведенный выше разговор, решил из
предосторожности держаться подальше от болтливых журналистов.
Названная сестра его не вышла к обеду: она спала у себя в каюте, и
Строгов не велел будить ее.
День стоял очень жаркий, и потому, когда настали сумерки, все пассажиры
оживились. Никому не хотелось сидеть в душной каюте, и, расположившись на
палубе, все наслаждались вечерней прохладой. После двенадцати часов, когда
немного стемнело, большинство путешественников улеглись спать. Только
Строгов, которого какое-то тяжелое предчувствие лишало сна, остался бродить
вдоль палубы, слабо освещенной двумя фонарями, красным и зеленым,
укрепленными наверху на мачтах. На корме парохода, где помещался третий
класс, неприхотливые пассажиры спали не только на скамейках, но и прямо на
полу, подложив под голову свои узлы. Фельдъегерь осторожно пробирался
вперед, стараясь не задеть спящих, и уже хотел подняться на верхнюю палубу,
как вдруг услышал возле себя голоса, заставившие его остановиться.
Говорили они на том самом цыганском наречии, которое наш герой уже
слышал в Нижнем Новгороде, бродя ночью по ярмарке. Он без труда узнал по
голосам мужчину и женщину, с которыми тогда встретился.
- Говорят, что из Москвы в Иркутск послан курьер, - сказал женский
голос.
- Пусть их говорят, - возразил мужчина, - но этот курьер либо опоздает,
либо вовсе не доедет!
Строгов невольно вздрогнул при этих угрожающих словах. "Кому же, -
думал он, - известен мой отъезд и кто им интересуется? "


ГЛАВА VIII. ВВЕРХ ПО КАМЕ


На другой день, 18-го июля, часов в шесть утра, "Кавказ" подошел к
казанской пристани. Самый город Казань отстоит от пристани на семь верст и
находится при впадении Казанки в Волгу.
Как только "Кавказ" причалил, все пассажиры, как вновь прибывшие, так и
сходящие на берег, подверглись тщательному осмотру полиции.
Строгов стоял на палубе, наблюдая за толпой, - он решил не выходить на
берег, так как до города было довольно далеко, и он не хотел оставлять свою
названую сестру одну на пароходе. Что касается обоих журналистов, то они
поднялись с зарей и поспешили сойти на пристань и вмешаться в толпу, чтобы
прислушаться к народным толкам.
По словам вновь прибывших пассажиров, волнения в Туркестане приняли
угрожающие размеры и сообщение стало чрезвычайно затруднительно.
Строгов был очень встревожен этими известиями и собирался расспросить
кого-нибудь подробнее, как вдруг его внимание было привлечено несколькими
пассажирами, покидавшими пароход. Он тотчас узнал уже знакомых ему цыган. Их
было человек двадцать, и предводительствовали ими те самые старик и женщина,
которые сочли его за шпиона. Одежда старого цыгана состояла из каких- то
лохмотьев, а шляпа его, совершенно выцветшая от солнца, была нахлобучена на
самый лоб, как будто для того, чтобы скрыть его лицо. Рядом с ним стояла
женщина, которую он называл Сангаррой; это была красивая брюнетка, с
правильными чертами лица и огненными глазами. Проходя мимо Строгова, она
словно нарочно замедлила шаги и взглянула на него так пристально, как будто
хотела навсегда запечатлеть в своей памяти его образ. Этот взгляд смутил
молодого человека.
"Неужели она узнала меня? - подумал он. - Нет ничего удивительного,
если да; хотя было темно, но у этих цыганок настоящие кошачьи глаза".
Он уже хотел сойти на берег, чтобы проследить, куда направится табор,
но сообразил, что может этим выдать себя. Притом цыгане, сойдя здесь, должны
были направиться на Ишим более краткой, но менее удобной дорогой, чем та, по
которой решил ехать Строгов и которая шла на Пермь, Екатеринбург и Тюмень,
следовательно, он, по всему вероятию, должен был переехать Сибирскую границу
прежде них.
Пароход останавливался в Казани очень ненадолго, только чтобы запастись
топливом, и в семь часов утра был дан звонок к отплытию.
Между пассажирами наш герой заметил только одного Блэнта, его коллега,
очевидно, опоздал.
Действительно, в ту минуту, когда пароход отвалил от пристани, на
берегу показался Жоливе, бегущий со всех ног; достигнув пристани, он не
обратил внимания на то, что мостики уже убраны и одним ловким прыжком
очутился на палубе.
- А я уже думал, что мы без вас уедем, - кисло заметил англичанин.
- Не беда, - возразил тот, - я бы вас все равно догнал или в лодке, или
на почтовых, какие бы деньги ни пришлось заплатить за это. Не удивляйтесь,
что я опоздал - ведь от пристани до телеграфа не близко.
- А, вы были на телеграфе?
- Да, - с притворным равнодушием заметил француз, - я послал моей
кузине телеграмму о том, что Феофар-Хан во главе своего войска уже достиг
Семипалатинска и намерен двинуться вниз по Иртышу. Видите, как я любезен: я
сейчас же сообщаю вам все, что сам узнал.
Блэнт был глубоко оскорблен тем, что позволил себя перехитрить; он
повернулся к своему собеседнику спиной и пересел на другую сторону парохода.
Часов в десять утра на палубу вышла Надя.
Строгов подошел к ней и, взяв молодую девушку под руку, предложил ей
пройти на нос парохода, откуда можно было любоваться чудной панорамой.
Пароход приближался к устью Камы, и перед глазами путешественников с
обеих сторон возвышались ее живописные крутые берега, заросшие густым
хвойным и лиственным лесом, синеватая линия которого на горизонте сливалась
с небом.
Несмотря на красоту окружавшей ее природы, молодая девушка осталась
равнодушна; мысли ее были заняты другим - она думала о том, как бы поскорее
достигнуть цели своего путешествия.
- Далеко ли мы от Москвы? - спросила она.
- За девятьсот верст, - отвечал Строгов.
- Боже мой! Только девятьсот, а всего надо проехать семь тысяч! -
печально воскликнула Надя.
Приближалось время завтрака, и Строгов предложил своей спутнице
закусить. Завтрак их был очень скромен и продолжался недолго. Когда они
снова поднялись на палубу и заняли места в стороне от прочей публики, Надя
рассказала молодому фельдъегерю свою печальную повесть.
Отец ее, доктор Василий Федоров, жил в Риге, где имел хорошую практику
и пользовался общим уважением. Однако нашлись недоброжелатели, которые
завидовали его популярности. По их проискам, в квартире Федорова произвели
обыск, причем были найдены запрещенные книги, которые принадлежали одному
его пациенту, незадолго перед тем умершему. Доктор взял их на хранение, не
подозревая их содержания, но это послужило против него уликой, и
оклеветавшие его враги добились того, что он был предан суду и сослан на
поселение в Иркутск. Жена его не могла за ним последовать: это несчастие так
поразило ее, что она тяжело заболела и спустя полтора года скончалась,
оставив дочь совершенно одинокой и без всяких средств. Тогда Надя решилась
ехать к отцу.
Любуясь живописными берегами Камы, молодые люди в разговоре и не
заметили, как настала ночь. Пароход плавно подвигался вперед; вылетавшие из
трубы искры ярко блестели на темном небе, и в лесах по берегу Камы время от
времени слышалось протяжное завывание волков.


ГЛАВА IX. В ТАРАНТАСЕ ДНЕМ И НОЧЬЮ


На другой день наши путешественники прибыли в Пермь. Несмотря на важное
экономическое значение Пермской губернии, которая изобилует мраморными
ломками, золотыми и платиновыми россыпями и угольными копями, самый город
Пермь в то время, к которому относится наш рассказ, имел довольно
непривлекательный вид. Это особенно неприятно поражало тех путешественников,
которые ехали из Сибири в Европейскую Россию и были утомлены длинным
переездом и полным отсутствием комфорта во время своего путешествия по
Средней Азии. От Перми дальше на восток надо было ехать на лошадях, а потому
здесь путешественники обыкновенно приобретали соответствующий времени года
экипаж. Так решил поступить и Строгов.
Выбор, предстоявший ему, был очень мал, так как все почти экипажи были
раскуплены. Наконец ему посчастливилось найти тарантас, который он и
приобрел, предварительно поторговавшись, чтобы получше походить на купца.
Надя сопутствовала ему в его поисках, потому что не менее Строгова спешила с
выездом.
- Мне жаль, сестрица, - сказал молодой человек, - что я не нашел для
тебя экипажа поудобнее.
- Я все перенесу! - с жаром воскликнула девушка. - Если ты от меня
услышишь хоть одно слово жалобы, брось меня в дороге и поезжай один!
Ни Строгов, ни его молодая спутница не везли с собой багажа: один
потому, что должен был спешить, другая потому, что не имела средств. Это
отсутствие сундуков и чемоданов неприятно поразило ямщика, как
доказательство того, что пассажиры небогаты.
- Ну, - проворчал он довольно громко, - с этих, видно, немного
получишь!
- Не беспокойся, братец, - отвечал молодой фельдъегерь, - мы заплатим
по гривеннику с версты, да сверх того тебе на чай, только вези нас
хорошенько.
Лицо ямщика просияло; он мигом вскочил на козлы, взмахнул кнутом, и
тарантас тронулся среди облака пыли. Хотя лошади бежали дружно: коренник шел
рысью, тогда как пристяжные все время скакали галопом, но тарантас так и
подбрасывало из стороны в сторону на неровностях дороги. Надя несколько раз
очень больно ушибалась при этих неожиданных толчках, но не произнесла ни
малейшей жалобы. Ее занимала одна мысль: как бы поскорее доехать.
- Если не ошибаюсь, - сказала она, - от Перми до Екатеринбурга триста
верст?
- Да, - отвечал Строгов, - и тогда мы достигнем подошвы Уральского
хребта. На переезде через горы мы употребим сорок восемь часов, так как я
очень спешу и нигде не могу останавливаться.
- Не бойся, - возразила девушка, - я не задержу тебя ни минуты.
- При этих условиях мы доедем до Иркутска в двадцать дней.
- Как жаль, - заметила Надя, - что теперь не зима: тогда мы доехали бы
гораздо скорее, не правда ли?
- Конечно, но зато как труден переезд при сильном морозе! Мне случилось
три раза ездить в Омск зимой, и холод был так силен, что я чувствовал,
несмотря на доху, что совершенно коченею. Шерсть лошадей покрылась инеем, а
водка в моей фляге совсем замерзла. Я перенес это путешествие только
благодаря тому, что сам сибиряк и с детства привык к нашему суровому
климату, но мне кажется, что ты никогда бы не доехала.
- Зачем ты ездил в Омск? - прервала его Надя.
- Навестить мать.
- Вот видишь! - заметила она. - А я спешу в Иркутск, чтобы повидаться с
отцом и передать ему последние слова матери. Ничто решительно не остановит
меня на этом пути.
- Ты храбрая девушка, Надя, - с чувством сказал Строгов. - Дай Бог тебе
успеха!
Тарантас между тем быстро подвигался вперед. На станциях наших путников
не задерживали, так как они щедро платили на чай ямщикам. Остановки были
самые непродолжительные: на некоторых станциях Строгов и Надя слегка
закусывали тем, что можно было достать, на других они только ожидали, пока
переменят лошадей. День прошел в беспрерывной езде. Надя вздремнула,
несмотря на ухабы, но спутник ее все время не смыкал глаз: он опасался,
чтобы ямщик не уснул и не вывалил их, что при отвратительной дороге было
более чем вероятно. На одной из станций они узнали, что впереди по той же
дороге едут еще двое путешественников в простой телеге, но платят они щедро
и требуют самых лучших лошадей.


ГЛАВА X. ГРОЗА В УРАЛЬСКИХ ГОРАХ


Уральский хребет тянется от Ледовитого океана до Каспийского моря и
составляет естественную границу между Азиатской и Европейской Россией. Нашим
путешественникам предстояло переехать горы по дороге из Перми в
Екатеринбург, лучшей из ведущих через хребет, так что можно было
рассчитывать совершить этот проезд в продолжение ночи. На дурную дорогу они
мало обращали внимания, но удушливая жара и отдаленные раскаты грома
заставляли опасаться грозы.
- В котором часу мы доедем до перевала? - спросил Строгов у ямщика.
- Часу в первом ночи, - отвечал тот, - да еще кто знает, доедем ли.
- Полно, братец, трусить, ведь ты, верно, не в первый раз встречаешь
грозу в горах.
- Правда, что не в первый, - возразил ямщик, - а все-таки напрасно вы,
барин, поехали.
- Было бы еще хуже, если бы я остался, - коротко ответил фельдъегерь.
Ямщик понял, что возражения не помогут, и стегнул лошадей. Вдруг яркая
молния прорезала тучи, и над самой головой путников раздался такой
оглушительный удар грома, что лошади разом остановились. Строгов схватил за
руку свою спутницу.
- Будь готова ко всему, Надя, - проговорил он, - гроза начинается.
- Я не боюсь, брат, - твердо отвечала девушка.
Соскочивший с козел ямщик схватил под уздцы лошадей, которые пятились и
вставали на дыбы, так что тарантас рисковал опрокинуться в пропасть, зиявшую
влево от дороги. Как ни старался несчастный ямщик, он не мог справиться с
обезумевшими животными, пока Строгов сам не поспешил ему на помощь и не
сдержал лошадей, благодаря своей необыкновенной силе. Вдруг они услыхали
вверху какой-то шум и, подняв голову, заметили несколько громадных камней и
вырванных с корнем стволов, которые медленно сползали по откосу и угрожали
раздавить путешественников.
- Здесь нам нельзя оставаться, - заметил Строгов.
- Где уж тут оставаться, - воскликнул перепуганный ямщик, - того и
гляди, что угодим на самое дно пропасти!
- Держи под уздцы правую пристяжку, - приказал ему фельдъегерь, - а я
возьму левую!
Новый порыв урагана чуть не сшиб с ног обоих, а тарантас, несмотря на
все их усилия, сдвинулся с места и непременно скатился бы в пропасть, если
бы его не задержал ствол дерева, лежавший на краю дороги. Надя выглянула из
тарантаса: она была бледна, но совершенно спокойна.
- Не вернуться ли нам, барин? - спросил ямщик.
- Ни под каким видом! Когда мы перевалим через вершину, мы будем
защищены скалами.
- Да что тут поделаешь с лошадьми, они не идут вперед! - пробовал
возразить ямщик.
- Не рассуждай и едем дальше, я должен продолжать путь, потому что
этого сам царь требует! - воскликнул Строгов, в первый раз упомянув имя
государя.
- Эй, голубчики, вперед! - крикнул ямщик, и лошади двинулись.
Строгов и ямщик шли по сторонам, ведя под уздцы пристяжных. Порывы
ветра несколько раз сшибали их с ног и, наверное, сорвали бы с тарантаса
верх, если бы он не был так крепко привязан. Подъем продолжался с лишком два
часа и приближался уже к концу, как вдруг целый град камней посыпался
сверху, и испуганные путешественники разглядели несколько стволов,
скользящих по откосу прямо над их головами. Строгов хлестнул лошадей, но они
не двинулись с места. Опасность придала ему нечеловеческую силу: он уперся
руками в оглобли и сдвинул тарантас на несколько шагов назад. Огромная
каменная глыба прокатилась шагах в двух вперед и едва не задела молодого
человека.
- Брат! - закричала перепуганная Надя.
- Не бойся, - отвечал он, - с Божьей помощью мы проедем благополучно.
- Я не за себя боюсь, - с чувством сказала девушка, - и, видно, Бог мне
помогает, что послал тебя на моем пути.
С трудом протащившись еще сажень двадцать, путешественники достигли
места, где скалы образовали углубление, защищенное от порывов ветра. Тут
экипаж был в сравнительной безопасности, хотя налетавший ураган по временам
ударял его о скалу так сильно, что он угрожал сломаться. Строгов посоветовал
Наде выйти и укрыться от непогоды в углублении скалы, представлявшем род
пещеры. В это время полил сильнейший дождь и продолжать дорогу стало
немыслимо.
- Буря так сильна, - сказал он своей молодой спутнице, - что, верно, не
будет продолжительна. Часа в три станет светать, и нам легче будет
спускаться.
Надя не успела ответить; раздался оглушительный удар, в воздухе
распространился удушливый запах серы, и молния ударила прямо в сосну,
стоявшую шагах в двадцати от тарантаса. Огромное дерево вспыхнуло, как
лучина. Ямщик, оглушенный ударом, упал на землю, но, к счастью, остался
невредим. Раскаты грома начали постепенно стихать, как вдруг Надя схватила
своего спутника за руку и с испугом прошептала:
- Брат, я слышу крики! Кто-то зовет на помощь!


ГЛАВА XI. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ В НЕСЧАСТЬЕ


Через несколько минут они явственно услыхали крики, доносившиеся с
дороги, невдалеке от того места, где приютился тарантас.
- Наверное, это путешественники, с которыми случилось какое- нибудь
несчастье! - воскликнула Надя.
- Нам дай Бог из своей беды выпутаться: на нас пусть они не
рассчитывают! - заметил ямщик.
- Отчего же нет! - возразил Строгов. - Я пойду посмотреть, нельзя ли им
помочь.
- И я с тобой, - сказала Надя.
- Нет, сестрица, лучше останься здесь и не отходи от тарантаса.
- Будь спокоен, - отвечала девушка.
- Напрасно ваш братец туда пошел, барышня, - заметил Наде ямщик, когда
Строгов исчез за поворотом дороги.
- Нет, он прав, может быть, нам удастся им помочь, - отвечала она
спокойно.
Молодой фельдъегерь быстро шел вперед. Он от души желал принести пользу
пострадавшим путникам, а в то же время его интересовало, кто это рискнул в
такую непогоду предпринять путешествие по горам. Дождь прекратился, но ветер
завывал по-прежнему. Порывы его были так сильны, что нашему герою стоило
большого труда удержаться на ногах. Выступы скал мешали ему видеть тех, кто
взывал о помощи, но, по-видимому, они были близко, потому что до его слуха
скоро донесся следующий разговор:
- Держи их, держи! И что у вас за экипажи! Пускаться в дорогу с такой
рухлядью. Да за это на тебя стоит подать жалобу, мерзавец!
Путешественник, выражавший таким образом свое негодование, был
неожиданно прерван громким хохотом своего спутника, который, покатываясь со
смеху, проговорил:
- Нет, как хотите, а это уж чересчур комично!
- Не понимаю, чему тут смеяться, - проворчал первый голос.
- Да посудите сами, милейший, - отвечал второй, - что же нам больше
остается делать! Я уверен, что нигде в мире с нами не случилось бы подобной
истории!
- Уж конечно, не в Англии; за это я могу поручиться, - сердито возразил
первый голос.
В эту минуту Строгов, миновав последний поворот дороги, очутился шагах
в двадцати от говоривших. При свете молнии он разглядел заднюю часть телеги,
глубоко завязшую в грязи, и сидящих в этом оригинальном экипаже двух мужчин,
в которых тотчас же узнал ехавших с ним на пароходе иностранных
корреспондентов.
- Ах как это кстати! - воскликнул при его появлении француз. -
Здравствуйте, и позвольте представить вам моего коллегу и в то же время
соперника, господина Блэнта.
Англичанин чопорно поклонился и хотел в свою очередь представить своего
товарища Альсида Жоливе, когда Строгов прервал его словами:
- Это излишне, господа, мы уже знакомы, так как ехали по Волге вместе.
- Ах да, - тотчас припомнил француз. - Позвольте узнать, с кем имею
удовольствие?..
- Иркутский купец Николай Корпанов, - был ответ. - Расскажите же мне,
что такое с вами случилось и почему один из вас негодует, а другой смеется?
- Посудите сами, господин Корпанов, - затараторил Жоливе, - у нашей
телеги соскочил шкворень, лошади ускакали вместе с передними колесами, ямщик
побежал догонять их, но еще неизвестно, удастся ли их настичь, а задний ход
увяз в грязи и мы с ним. Неужели это не смешно?
- Вовсе не смешно, - возразил Блэнт. - Как, по- вашему, мы будем
продолжать путь?
- Ничего нет проще, - заметил веселый француз, - вас мы запряжем вместо
лошади, а я возьму вожжи и буду вас понукать, как истый ямщик. Посмотрим,
как вы тогда побежите.
- Послушайте, господин Жоливе, - перебил рассерженный англичанин,
- такие шутки не в моем вкусе.
- Ну-ну, успокойтесь, коллега. Когда вы устанете, я вас сменю, и тогда
вы можете не только давать мне бранные эпитеты, но в случае надобности и
стегать кнутом.
Слушая этот диалог, Строгов не мог удержаться от улыбки.
- Господа, - сказал он, - я могу вам предложить более удобный способ:
мой экипаж стоит недалеко отсюда, у ямщика найдутся запасные колеса, ось он
вам также устроит, я вам дам одну из моих лошадей, которую можно будет
запрячь в вашу телегу, и я надеюсь, что завтра мы все в одно время приедем в
Екатеринбург. К сожалению, я не могу вам предложить сесть в мой тарантас: а
нем только два места, а со мною едет моя сестра.
- Мы просто не знаем, как вас благодарить за вашу любезность, - сказал
Жоливе.
Англичанин также пробормотал что- то в знак благодарности. Строгов
предложил обоим журналистам следовать за ним и оставить свою телегу до
возвращения ямщика, который, как и следовало ожидать, явился без лошадей.
Дорогой Жоливе без умолку болтал.
- Вы оказали нам большую услугу, господин Корпанов, - сказал он. -
Будьте уверены, что при случае мы постараемся отплатить вам тем же, если нам
придется еще раз встретиться в степях Туркестана.
Не желая показать, что он скрывает цель своего путешествия, Строгов
сообщил корреспондентам, что едет в Омск, и, в свою очередь, спросил их,
неужели они отважутся проникнуть в ту область, которая охвачена мятежом.
- Признаться, нам было интересно попасть туда, где можно узнать свежие
новости, - заметил француз, - но куда мы затем направимся, мы еще сами не
решили, вероятно, в Ишим.
- В таком случае, господа, мы можем до Ишима ехать вместе, - предложил
фельдъегерь.
Он предпочел бы продолжать путь один, но явное желание отделаться от
попутчиков могло показаться подозрительным. "К тому же, - думал он,
- они, верно, остановятся в Ишиме, и тогда я от них избавлюсь" Разговор
зашел о татарском нашествии.
- Я слышал в Перми, - сказал француз, - что Феофар- Хан с своими
полчищами занял Семипалатинскую область и спускается вниз по Иртышу, а
потому спешите, чтобы попасть в Омск раньше него. Говорят еще, что Огареву
удалось перейти границу, переодевшись цыганом, и что он направил свой путь
из Казани на Екатеринбург.
- Как, вы это знали? - воскликнул задетый за живое Блэнт.
- Да, - отвечал Жоливе, - и я поспешил сообщить эту новость моей
кузине.
- Как видно, вы не теряли времени в Казани.
- Конечно, нет, - засмеялся француз, - пока наш пароход запасался
топливом, я запасался новостями.
На эти препирательства журналистов Строгов не обращал внимания, так его
поразили слова француза, что Огарев был наряжен цыганом; он тотчас припомнил
свою встречу со старым бродягой в Нижнем, свое путешествие по Волге и
высадку табора в Казани. Вдруг невдалеке раздался выстрел. Все трое
бросились к тому месту, откуда он донесся. Загоревшаяся от молнии сосна ярко
освещала углубление в скалах, где Надя осталась дожидаться своего названого
брата, но не успели Строгов и оба корреспондента подойти поближе, как
раздался вторичный выстрел. Строгов бросился вперед и увидел прямо перед
собою огромного медведя. Очевидно, непогода заставила животное укрыться
именно там, где был спрятан тарантас. Обе пристяжные вырвались из рук
ямщика, который бросился за ними, а экипаж остался без присмотра. Надя при
виде опасности не потеряла голову; она подбежала к тарантасу, схватила один
из заряженных револьверов Строгова и выстрелила в медведя в упор. Животное,
слегка раненное в плечо, направилось прямо к девушке; еще минута - и она
погибла бы; но даже в это мгновение мужество ей не изменило, и она
выстрелила в медведя вторично. В ту же минуту подоспел Строгов; он выхватил
охотничий нож и одним ловким ударом уложил медведя на месте.
- Сестра, ты не ранена? - был первый вопрос, с которым фельдъегерь
обратился к молодой девушке.
Она поспешила его успокоить. В это время оба журналиста, бывшие
свидетелями ловкого удара Строгова, подошли и почтительно поклонились Наде.
- Однако, господин Корпанов, - заметил Жоливе, - для простого купца вы
очень недурно владеете оружием!
- Такова уж сибирская жизнь, господа, - отвечал фельдъегерь, - здесь
всему научишься!
Разговор был прерван появлением ямщика, которому удалось поймать и
привести обеих пристяжных. Пока он запрягал, француз шепнул своему коллеге:
- Сестра, как видно, под пару братцу, оба они не из робкого десятка.


ГЛАВА XII. ВЫЗОВ


Екатеринбург представляет весьма значительный промышленный центр, где
сосредоточено управление заводами всего Уральского края. Население его
довольно многолюдно, а в то время, о котором мы повествуем, оно еще
увеличилось, так как город был переполнен беглецами из Туркестана и
киргизских степей. Отсюда дорога шла на Тюмень и Ишим; сначала приходилось
проезжать гористую местность, по которой проходят отроги Уральского хребта,
далее тянутся на сто семьдесят верст, до самого Красноярска, бесконечные
степи. Строгов предупредил своих спутников, что не будет нигде
останавливаться, так как они с сестрой спешат в Омск, где находится их мать.
Корреспонденты ответили, что также не желают мешкать. Жоливе скоро подыскал
для себя и своего товарища хороший тарантас, и ровно в полдень оба экипажа
выехали из Екатеринбурга.
Надя осматривалась по сторонам с любопытством и сильным волнением:
наконец-то она в Сибири, в той стране, где отец ее осужден жить вдали от
родных мест! Несмотря на поглощавшую ее мысль о свидании с отцом, Надя
зачастую думала о своем спутнике. Она припоминала все подробности своей
встречи со Строговым - этой встречи, которая оказалась для нее такой
счастливой. Она благодарила Бога за то, что Он послал ей спутника, к
которому она сразу почувствовала такое доверие, как если бы он действительно
был ее братом. Молодая девушка чувствовала, что с ним ей не страшны никакие
препятствия, и твердо верила, что теперь ей удастся достигнуть заветной
цели. Строгов, в свою очередь, размышлял о своем неожиданном приключении. Он
тоже был благодарен Провидению, которое дало ему возможность встретить Надю:
взяв ее под свое покровительство, он мог сам избегнуть подозрений и в то же
время сделать доброе дело. Мысль о том, что теперь он достиг Сибири, сильно
озабочивала молодого фельдъегеря: здесь он подвергался гораздо большим
опасностям, чем в Европейской России, особенно если слух о том, что Огарев
перебрался через границу, оказывался верным. Откройся только, что он царский
курьер, - и успех возложенного на него поручения погиб, а вместе с тем и он
сам.
Если Строгов и Надя были погружены каждый в свои мысли, то и в другом
тарантасе разговор нельзя было назвать оживленным. Каждый из корреспондентов
делал краткие заметки о своем путешествии, которое было весьма однообразно.
Местность, по которой проезжали наши путники, была пустынна: многие
селения были покинуты жителями, спешившими перебраться со своими стадами и
прочим имуществом в более безопасные места. Некоторые киргизские племена,
которые не принимали участия в восстании, тоже перенесли свои кибитки за
Иртыш и за Обь. Во всех городах, через которые Строгову и его спутникам
приходилось проезжать, почтовое и телеграфное сообщение производилось еще
без помехи; это обстоятельство было очень по душе обоим журналистам, которые
спешили передавать куда нужно полученные ими сведения.
Строгов был очень доволен, что путешествие его совершается без
препятствий; он надеялся, что при таких благоприятных условиях ему удастся
скоро доехать до Иркутска. 22 июля к ночи наши герои прибыли в Тюмень. Этот
город, известный своими литейным и колокольным заводами, представлял тогда
необычайное оживление, и тут вновь прибывшие узнали много интересных
новостей: говорили, между прочим, что войска Феофар-Хана подошли к Ишиму и
что к нему скоро примкнет, если не примкнул уже, Иван Огарев. Войска были
вызваны из Европейской России, но за дальностью расстояния не успели
прибыть, только казацкие полки Тобольской губернии рассчитывали дойти до
Тюмени и пересечь Тобол на пароме. Благодаря спокойному течению, эта
переправа, далеко не единственная на всем пути, совершилась благополучно. На
другой день к вечеру, верст за тридцать не доезжая Ишима, Строгов настиг чей
то экипаж. У него тотчас блеснула мысль, что необходимо обогнать эту тройку,
иначе они могут не достать лошадей на почтовой станции. Когда он поравнялся
с чужим тарантасом, оттуда выглянула чья-то голова и послышался голос:
- Стой!
Но никто из наших героев не обратил внимания на этот возглас, и лошади
продолжали бежать вперегонку. Через несколько минут измученная тройка
незнакомого путешественника начала отставать и скоро осталась далеко позади.
Часов в восемь вечера Строгов с Надей и оба корреспондента прибыли в Ишим и
остановились у почтовой станции. Сведения, которые ожидали здесь наших
путников, были самые неутешительные: бухарцы подошли уже к городу,
вследствие чего власти перебрались в Тобольск. Строгов немедленно спросил
лошадей, что, не перегони он тарантаса, ему не на чем было бы ехать, так как
в распоряжении смотрителя оставалась всего одна тройка. Пока запрягали,
фельдъегерь попрощался с обоими журналистами, которые решили остановиться в
Ишиме. Они дружески пожали руку своему спутнику, который так любезно помог
им выпутаться из беды, и выразили надежду встретиться с ним в Омске. В эту
минуту дверь отворилась, и на пороге показался тот самый незнакомец,
которого они перегнали. На вид ему было лет сорок; он был высокого роста,
крепко сложен и имел военную выправку. На боку у него была кавалерийская
шашка, а в руках хлыст.
- Лошадей! - проговорил он отрывисто и повелительно.
- Свободных лошадей не осталось, - заметил смотритель.
- Откуда же взялись те, что запряжены в тарантас?
- Их уже взял вот тот господин, - отвечал смотритель, указывая на
Строгова.
- Вздор! - закричал незнакомец. - Отпрягайте их! Живо! Мне некогда
дожидаться.
- Мне тоже некогда, - спокойно произнес фельдъегерь.
Надя, которую эта сцена очень взволновала, подошла к брату.
- Что же, вы не слышите? - продолжал путешественник, обращаясь к
смотрителю. - Отпрягите лошадей и давайте их мне.
- Лошади останутся при том экипаже, в который запряжены, - сказал
Строгов.
Он сдерживался, чтобы не вызвать неприятностей, которые могли
затормозить отъезд. Незнакомец подошел к нему вплотную и грубым тоном
проговорил:
- Так вот как! Вы отказываетесь уступить мне лошадей?
- Да, отказываюсь, - был ответ.
- Хорошо! - воскликнул незнакомец. - Если так, то они достанутся тому
из нас, кто будет в состоянии ехать дальше. Защищайтесь! - И с этими словами
он обнажил шашку.
- Я драться не буду, - спокойно отвечал Строгов и скрестил руки на
груди.
- Что? - воскликнул путешественник. - Вы не будете драться! Даже после
этого?
И прежде чем его успели остановить, хлыст свистнул в воздухе и
опустился на плечо Строгова. При этом оскорблении молодой человек побледнел
как полотно и кулаки его судорожно сжались; он готов был убить на месте
дерзкого незнакомца, но в голове его тотчас блеснула мысль о том, что, если
он согласится драться на дуэли, это будет задержка, и тогда возложенное на
него поручение останется неисполненным. Он сделал над собой страшное усилие
и сдержался.
- Трус! - проговорил с презрением незнакомец и, повернувшись к нему
спиной, скомандовал: - Живо, подавайте лошадей!
Он вышел на крыльцо, а за ним последовал смотритель, который бросил на
Строгова неодобрительный взгляд.
На обоих корреспондентов его поведение тоже произвело впечатление,
говорившее далеко не в его пользу; они холодно раскланялись с ним издали и
поспешили уйти. Через несколько минут раздался топот лошадей и стук колес
удалявшегося тарантаса.
Надя и Строгов остались вдвоем. Молодой человек, казалось, окаменел со
сложенными на груди руками, но лицо его выражало страдание. При одном
взгляде на это мужественное лицо, Надя поняла, что должны быть важные
причины, которые заставили его оставить безнаказанным тяжкое оскорбление.
Она взяла его за руку и ласковым, почти материнским движением отерла слезы,
выступившие на его глазах.


ГЛАВА XIII. ДОЛГ ВЫШЕ ВСЕГО


Лошадей можно было достать только на следующее утро, и молодым людям
поневоле пришлось переночевать на почтовой станции. Строгов всю ночь не
смыкал глаз. Его преследовал образ оскорбившего его незнакомца, и он решил
во что бы то ни стало узнать, кто этот человек, откуда и куда он едет. Он
попробовал справиться у смотрителя, но тот ничего не мог ему сказать, и в
его ответах явно сквозило пренебрежение.
На другой день утром лошади были поданы, и наши герои покинули Ишим, о
котором оба сохранили тяжелое воспоминание. В течение дня им пришлось
переправиться через реку Ишим, один из главных притоков Иртыша. Течение было
довольно быстрое, что делало переправу на пароме гораздо затруднительнее,
чем когда переезжали Тобол. От перевозчиков они узнали, что передовые отряды
Феофар-Хана уже появились в южной части Тобольской губернии и между ними и
русскими полками, вызванными сюда, произошло несколько стычек, которые
окончились победой бухарцев. Неприятель убивал, жег и грабил все на своем
пути, и местные жители, испуганные его приближением, обратились в бегство.
Услыхав эти новости, Строгов стал бояться, что ему не удастся проехать через
степи. В том самом месте, где они переправились через Ишим, кончилась цепь
пограничных сибирских крепостей. Многие из них были уже сожжены бухарцами.
Переправившись через реку, путешественники продолжали путь по той же
безлюдной местности. Строгов ничего не говорил, но Надя понимала, что ему
тяжело, что он думает о матери, которая жила в Омске, и обратилась к нему с
вопросом, получал ли он о ней известия.
- Нет, никаких, - отвечал фельдъегерь.
- Ты заедешь к ней? - спросила молодая девушка.
- Нет, я с ней увижусь по возвращении, - отвечал он.
- А если она выехала из Омска?
- Может быть, - сказал Строгов, - я даже надеюсь, что она успела
достичь Тобольска. Она хорошо знакома со здешней местностью, которую много
раз проезжала с моим покойным отцом и со мной, когда я был ребенком.
- Однако, - заметила Надя, - если твоя мать еще в Омске, неужели ты не
заедешь к ней?
- Нет, - отвечал дрогнувшим голосом молодой человек. - Не спрашивай
меня, Надя, какие причины заставляют меня поступить так: эти причины те же
самые, которые побудили перенести оскорбление, нанесенное мне тем негодяем:
Голос его прервался от волнения.
На другой день, двадцать пятого июля, молодые путешественники к
рассвету успели уже отъехать от Ишима на сто двадцать верст. На почтовой
станции ямщик стал отговаривать их от дальнейшей поездки, говоря, что по
степи рыщут бухарские отряды, в руки которых они могут попасться, и
фельдъегерю удалось его уговорить только при помощи денег Он не хотел
показывать своего паспорта, который открывал ему все дороги, боясь, что это
обстоятельство обратит на него внимание. Наконец они тронулись в путь.
Дорога была ровная, и к трем часам пополудни они достигли берегов Иртыша. До
Омска оставалось всего верст двадцать. Иртыш, одна из главнейших рек Сибири,
берет начало в Алтайских горах и, протекая по направлению к северо- западу
около семи тысяч верст, впадает в Обь. Вода была в описываемое нами время
очень высока, благодаря обильным дождям. Переправа производилась посредством
парома, но быстрое течение очень затрудняло ее. Однако опасность не испугала
Строгова и Надю, которые решили ехать дальше, невзирая ни на какие
препятствия. Молодой человек предложил сестре сначала перевезти на ту
сторону тарантас с лошадьми, а потом вернуться за нею, но Надя решительно
отказалась, не желая причинять задержки. Вода стояла так высоко, что паром
не мог подойти к самому берегу, и потому поставить на него тарантас
оказалось делом нелегким. Наконец все было улажено, и паром отчалил. Два
перевозчика ловко работали, упираясь в дно реки длинными шестами, но на
середине было так глубоко, что шесты оказались коротки и течением стало
увлекать паром. Строгов и Надя, сидевшие в экипаже, с беспокойством следили
за направлением парома. Наконец перевозчикам с большим трудом удалось
держать направление наискось. При этих условиях надо было причалить не
против места отплытия, а верст на пять ниже, но другого исхода не было.
Вдруг наш герой заметил несколько больших лодок, наполненных гребцами; они
быстро приближались к ним по течению. Не успел Строгов предупредить Надю,
которая заметила на его лице беспокойство, как один из перевозчиков с ужасом
закричал:
- Это бухарцы!
Перепуганные мужики едва не бросили своих шестов, и Строгову удалось
убедить их бороться с течением только обещанием щедрой награды.
- Надя, - сказал он, - будь готова ко всему, даже к тому, чтобы
броситься в воду в случае надобности.
- Я не отстану от тебя ни на шаг, - отвечала молодая девушка.
Лодки были от них не дальше, как шагов на сто, и теперь можно было ясно
видеть, что в них сидят бухарские солдаты. Строгов сам схватил шест и стал
помогать перевозчикам в надежде достичь берега и ускакать от
преследователей, которые не имели лошадей, но все усилия были тщетны.
Раздалось несколько выстрелов, и две лошади были убиты наповал. Первая лодка
подъехала вплотную к парому, и в ту минуту, когда Строгов бросился в воду,
увлекая за собой девушку, он почувствовал сильный удар копьем в плечо и на
минуту потерял сознание.
Несчастные перевозчики были убиты, а Надя, несмотря на ее отчаянное
сопротивление, связана и перенесена в одну из лодок. Затем бухарцы спокойно
продолжали свой путь вниз по Иртышу.


ГЛАВА XIV. МАТЬ И СЫН


Омск, один из главнейших городов Западной Сибири, разделялся в то время
на два квартала: в одном помещались присутственные места и сам губернатор,
другой был населен коммерсантами. Город был окружен небольшой стеной с
башнями по углам, но эта защита была незначительна. Мятежники беспрестанно
получали новые подкрепления, а главная их сила заключалась в том, что ими
предводительствовал изменник Иван Огарев, человек очень образованный и
храбрый. Мать полковника Огарева была татарка, и присутствие монгольской
крови в его жилах было отчасти заметно в его характере: он отличался
хитростью и беспощадной жестокостью, а потому оказывался достойным
помощником Феофар-Хана. Войско Огарева, уже владевшее Омском в то время,
когда Строгов переправлялся через Иртыш, спешило дальше к востоку, в Томск,
где к нему должна была присоединиться остальная армия эмира. Но главный
пункт, куда Огарев думал направить нападающих, был Иркутск, где находился
великий князь. План изменника нам уже известен, как он был известен и
императору, которого это и побудило дать Строгову такое ответственное
поручение. Когда молодой фельдъегерь бросился в воду и почувствовал, что его
ударили копьем, он был ошеломлен, но скоро пришел в себя и, благодаря уменью
плавать, достиг берега. Но едва он вышел из воды, как силы ему изменили, и
он упал на землю без чувств. Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит в
избе, и разглядел наклоненное к нему лицо крестьянина, который его приютил.
Строгов хотел обратиться к нему с расспросами, но тот остановил его, говоря:
- Не разговаривайте, барин, вам это вредно. Я сам вам расскажу все, что
случилось и как вы сюда попали.
Оказалось, что крестьянин жил поблизости от того места, где происходила
переправа, что он был свидетелем нападения бухарцев на наших
путешественников и спас раненого фельдъегеря, перенеся его в свою избу.
Строгов первым делом ощупал царское письмо, которое было спрятано у него на
груди. Оно было цело.
"Слава Богу, не все еще потеряно", - подумал он. Но в ту же минуту
другая, ужасная мысль пришла ему в голову.
- Боже мой! - воскликнул он с отчаянием. - Ведь я был не один, куда же
девалась моя сестра?!
- Успокойтесь, батюшка, - отвечал крестьянин, - они барышню не убили, а
только увезли ее в своей лодке вниз по Иртышу. Может быть, вам еще удастся
ее найти.
Строгов был так взволнован этим известием, что несколько минут не мог
говорить. Успокоившись немного, он спросил:
- Далеко ли отсюда до Омска?
- Всего пять верст, - отвечал крестьянин. - Отдохните, барин, а когда
поправитесь, то поедете дальше. Хорошо еще, что разбойники вас не убили и
деньги ваши целы, а рана от удара копьем скоро заживет.
- Скажи, голубчик, - продолжал фельдъегерь, - давно ли у тебя нахожусь?
- Да третий день, батюшка.
- Боже мой, - вскричал молодой человек, - три дня потеряны! Нет ли у
тебя лошади и телеги? - обратился он к крестьянину.
- Нет, батюшка, ничего не осталось, дотла ограбили окаянные татары. Да
неужели вы хотите ехать? Разве это вам под силу!
- Все равно, - сказал Строгов решительно, - я ни минуты не могу
медлить.
- Ну коли так, то пойдемте пешком, я вас провожу до Омска, - сказал
крестьянин.
- Спасибо тебе, голубчик, за все, что ты для меня сделал, - проговорил
фельдъегерь.
Едва успели они пройти несколько шагов, как молодой человек
почувствовал, что слишком понадеялся на свои силы: голова его кружилась и
незажившая еще рана причиняла ему сильные страдания. Несмотря на это, он
решил во что бы то ни стало продолжать путь, чтобы скорее достичь Иркутска,
где его тяжелая миссия будет окончена. Скоро он добрался вместе со своим
провожатым до торговой части Омска, где теперь распоряжались бухарские
войска. Город был на военном положении; везде видны были отряды татар, а
плавные их силы расположились биваком на площади, готовые двинуться дальше
по первому приказанию. Только высокая часть города, лучше укрепленная, чем
торговый квартал, не была еще взята мятежниками. Избегая людных улиц,
Строгов и его спутник направились к смотрителю почтовой станции, у которого,
по словам мужика, можно было достать лошадей и экипаж. В одной узкой улице
наши путешественники едва успели отскочить в сторону и спрятаться за
выступом стены, как мимо них проскакал отряд бухарских воинов. Во главе их
ехал офицер в русском мундире. Это был Огарев. Взглянув на этого человека,
Строгов побледнел от гнева: он узнал того самого путешественника, который
ударил его в Ишиме. В то же время черты изменника напоминали ему старого
цыгана, с которым он встретился на Нижегородской ярмарке, и тут ему стало
ясно, что это один и тот же человек. Очевидно, он сначала присоединился к
табору, одетый цыганом, а затем, сбросив этот костюм, достиг Омска, где
распоряжался теперь как победитель.
"Прежде всего, - думал фельдъегерь, - надо быть осторожным и избегать
встречи с этим негодяем. Теперь, зная его в лицо, я сумею ему отомстить,
когда настанет время".
У смотрителя нашему герою удалось достать хорошую выносливую лошадь,
так как он намеревался продолжать путь верхом, будучи теперь один. Покинуть
город можно было не иначе, как поздно ночью, чтобы не обратить на себя
внимание караульных, и потому Строгов решил подождать на почтовой станции.
Он занял место за столиком и приказал подать себе поужинать. В комнате было
довольно много народу, так как перепуганные жители спешили сюда узнавать
новости. Фельдъегерь не обращал никакого внимания на окружающих, как вдруг
он услышал голос, который заставил его вздрогнуть всем телом.
- Сын мой! - произнес этот голос, и он увидел в двух шагах от себя свою
мать, которая протягивала к нему руки.
Первым побуждением молодого человека было броситься к ней на шею, но он
тотчас вспомнил обещание, данное им государю, избегать свидания с матерью,
чтобы не выдать себя, так как в городе все знали, что сын старухи Строговой
служит в фельдъегерском корпусе. Он призвал на помощь все свое самообладание
и остался спокойно сидеть на месте.
- Миша! - продолжала мать, бросаясь к нему.
- Кто вы, сударыня? - проговорил Строгов едва внятно.
- Как, ты спрашиваешь, кто я? Дитя мое, ты не узнаешь свою мать?
- Вы ошибаетесь, принимая меня за другого, - холодно отвечал
фельдъегерь.
- Миша, сын мой, неужели ты отрекаешься от меня! - воскликнула вне себя
несчастная женщина.
Еще минута, и Строгов не выдержал бы: он опустил глаза, чтобы не видеть
дорогого лица матери, и с трудом проговорил.
- Сударыня, я не понимаю, что вам угодно. Я не сын ваш и меня зовут не
Михайлом. Я иркутский купец Николай Корпанов.
Тут голос его пресекся, он поспешно встал и вышел из комнаты.
- Сын мой, сын мой! - с отчаянием закричала старуха и почти без чувств
упала на скамью.
Вдруг ее осенила неожиданная мысль, и ей стало понятно все: допустить,
чтобы сын ее отверг, она не могла, ошибиться, приняв другого за него, было
также немыслимо; оставалось одно: если он от нее отрекся, значит, он имел на
то уважительные причины. Около нее собрались любопытные, к ней стали
обращаться с расспросами; старуха встала и произнесла с достоинством:
- Это действительно не мой сын, я и сама не понимаю, как я могла так
ошибиться.
Она направилась уже к дверям, когда вошедший Огарев загородил ей
дорогу.
- Вы Марфа Строгова? - спросил он.
- Да, - отвечала старуха.
Он сделал ей знак следовать за ним, и она спокойно повиновалась
Клевреты изменника успели уже сообщить ему о той сцене, которая только что
разыгралась на почтовой станции, и он, заподозрив истину, приступил к
допросу старухи.
- У вас есть сын, который служит фельдъегерем? - был первый вопрос.
- Да, - отвечала она.
- Где он?
- В Москве.
- Давно вы имели от него известия?
- Месяца два тому назад.
- А кто же, - продолжал Огарев, - тот молодой человек, которого вы
назвали своим сыном?
- Я его не знаю, - отвечала Марфа Строгова спокойно. - С тех пор как
город наполнен приезжими, мне всюду мерещится мой сын. Я уже раз десять
ошибалась таким образом.
- Хорошо, - сказал Огарев, - но помните, если я захочу, то заставлю вас
сознаться.
- Я сказала правду, и никто в мире не принудит меня отказаться от моих
слов, - твердо проговорила старуха. - Разве можно отречься от такого сына,
каким всегда был мой?
Огарев посмотрел на нее исподлобья. Он понял теперь, что мнимый
Корпанов не кто иной, как сын Марфы Строговой; если молодой человек не
признал свою мать и она, в свою очередь, поддерживала его ложь, у них,
очевидно, были на это свои причины, которые Огареву не мешало знать. Он
велел отправить старуху в Томск, а за тем, кого она приняла за сына,
снарядить немедленную погоню.


ГЛАВА XV. БОЛОТА БАРАБИНСКОЙ СТЕПИ


К счастью для Строгова, ему удалось выбраться из Омска прежде, чем
приказание задержать его было передано караульным. Несчастная случайность,
благодаря которой наш герой встретился с матерью на глазах посторонних
свидетелей, открыла его тайну, и теперь он не сомневался, что за ним будет
тотчас послана погоня.
Утром 30 июля он проехал станцию Трумово.
Путешественник наш не мог здесь узнать ничего нового, скорее к нему
обратились бы с расспросами, если бы настоящее его звание было обнаружено.
Но вынесенные им неудачи побудили молодого человека стать еще осторожнее.
Чтобы не попадаться никому на глаза, он провел целые сутки, запершись в
своем номере. Совершенно измученный, он лег в постель, но сон его был
тревожным. То представлялась ему старуха мать, то бедная Надя, и мысль о
том, что обе они остались без покровителя, не давала ему покоя. Трудное
поручение, которое было возложено на него, также немало тревожило Строгова.
Он находил свое путешествие невыносимо длинным и был бы рад перелететь то
пространство, которое еще отделяло его от Иркутска, чтобы поскорее вручить
великому князю царское письмо. В Каинске фельдъегерь мог достать экипаж, но
по зрелом размышлении отказался от этого намерения, боясь такой покупкой
обратить на себя внимание. Кроме того, путешествие по болотам было и без
того трудное, а тарантас мог оказаться лишней помехой. К своему коню он так
привык, что решил не обменивать его на другого; уделяя ему несколько часов
для отдыха, ездок мог надеяться на то, что перегонит войско мятежников. На
другое утро Строгов продолжал путь по болотистой местности, которая местами
почти непроходима, так как представляет непрерывную сеть прудов и озер; одно
из таких озер, по имени Чанг, даже занесено на географические карты.
Последняя ночевка в селе Икульском - и Барабинская степь осталась позади. Но
тут возникла новая опасность: по берегам Оби бродили многочисленные отряды
бухарцев, которым наш курьер мог попасться в руки, если он будет следовать
прямой дорогой на Иркутск. Если бы он решился ехать окольным путем, степью,
то здесь ему не от кого было ожидать помощи. Деревни встречались все реже и
реже, а жители тех убогих хижин, какие попадались на пути, сами с трудом
Добывали себе пропитание. Настало 5 августа. Со дня выезда нашего героя из
Москвы прошло три недели, а между тем целые полторы тысячи верст отделяли
его от Иркутска.


ГЛАВА XVI. ПОСЛЕДНЕЕ УСИЛИЕ


Едва Строгов выехал из Барабинской степи, как ему пришлось убедиться,
что опасения его не были напрасны. Вытоптанные поля, сожженные села и
деревня служили ясным доказательством того, что бухарцы побывали здесь.
Молодой фельдъегерь очень желал бы знать, кто произвел это опустошение:
передовые ли отряды, или самая армия эмира и находится ли Феофар- Хан в
пределах Енисейской губернии. Но разъяснить его сомнения было некому: на
протяжении первых двух верст местность была безлюдна. Наконец невдалеке от
одной горящей избы он увидал старика, окруженного плачущими детьми; рядом с
ним молодая женщина, очевидно мать этих детей, с отчаянием смотрела на свое
объятое пламенем жилище. Строгов приблизился к старику.
- Скажи, голубчик, - спросил он, - прошли уж здесь татары?
- Прошли, прошли, батюшка, - отвечал старик, - вот видишь, сожгли нашу
избенку.
- Много ли их было?
- Еще бы не много. Погляди-ка дальше, все поля потоптали, разбойники:
- А кто их вел?
- Да, видно, набольший ихний, прозвание- то, вишь, у него такое
мудреное.
- Значит, - продолжал свои расспросы фельдъегерь, - эмир теперь в
Томске. А не знаешь ли ты, взяли они Колывань или нет?
- Не слыхать, батюшка, там, кажись, еще спокойно.
- Не могу ли я тебе помочь? - спросил молодой человек.
- Эх, родимый, чем тут поможешь, когда мы остались без кола, без двора!
- с отчаянием проговорил крестьянин.
Строгов положил двадцатипятирублевую бумажку на колени молодой женщины
и, не дав ей времени поблагодарить его, пришпорил коня и помчался вперед.
Разговор со стариком убедил его, что ехать на Томск опасно. Приходилось
держать путь на Колывань, сделать там остановку, а потом свернуть с прямой
дороги и искать переправы через Обь. До Оби оставалось сорок верст, и
Строгов раздумывал над тем, как он переберется на другой берег; если бухарцы
уже сожгли все лодки и паромы на реке, надо будет переправляться вплавь.
Конь его выбивался из сил; в Колывани надо было во что бы то ни стало
обменять его, так как путешествие по местности, где рыскали полчища
мятежников, требовало прежде всего быстрой езды. Наступила ночь, довольно
темная, как всегда в это время года. Теплый летний ветер совершенно затих, и
стук копыт гулко раздавался в ночной тишине. Ехать надо было очень
осторожно, так как по обеим сторонам дороги беспрестанно попадались поросшие
тростником бочаги, из которых берут начало мелкие притоки Оби. Строгов время
от времени останавливался и пристально осматривался кругом, чтобы не сбиться
с пути. Вдруг ему почудился вдалеке конский топот. Он сошел с коня и припал
ухом к земле - не оставалось никакого сомнения: верстах в двух позади него
по той же дороге ехал отряд всадников. Стук копыт становился все явственнее,
очевидно, приближались.
"Кто это? - подумал Строгов. - Если свои, то я присоединюсь к ним, но
если это бухарцы, надо спешить скрыться, пока они еще не настигли меня".
Спрятаться было нелегко, потому что кругом расстилалась степь.
Наконец зоркие глаза молодого человека различили шагах в ста влево от
дороги какую-то темную массу, оказавшуюся на его счастье небольшой рощицей.
Он углубился в нее, ведя лошадь под уздцы, но, пройдя шагов сорок, увидал
перед собой маленький пруд, который полукругом заграждал с этой стороны
рощу. Строгов привязал коня к дереву, а сам спрятался в кустах на опушке
рощи.
Вскоре вдали показался слабый свет, и фельдъегерь различил колеблющиеся
огни, которые оказались факелами. Отряд, в котором было человек пятьдесят
всадников, быстро приближался и, подъехав к роще, где скрылся наш герой,
спешился. Вскоре он убедился, что всадники не собираются обыскивать рощу, а
только сделали в этом месте привал, чтобы дать отдохнуть лошадям и
подкрепиться пищей. Действительно, они пустили расседланных коней пастись по
лугу, а сами легли на опушке рощи и стали вынимать запасы из своих походных
мешков.
Это был бухарский конный отряд. Одежда воинов состояла из кафтанов,
опоясанных ремнем, сапог желтой кожи, с загнутыми кверху носками и высоких
бараньих шапок. Каждый из них был вооружен кривой саблей, кинжалом и ружьем,
привязанным к луке седла. Их кони, татарской породы, были невелики, но
чрезвычайно выносливы и лихи на ходу. Отрядом предводительствовали два
начальника: пенджа-баши, имевший под своею командою пятьдесят всадников, и
подчиненный ему дег-баши, которому было вверено начальство над десятью
солдатами. Они отличались от прочих воинов более богатым вооружением и
привязанною к луке небольшой трубою.
Строгов, сам оставаясь незамеченным, внимательно прислушивался к
разговору, который велся на татарском наречии между обоими начальниками.
Вскоре он понял, что речь шла о нем.
- Едва ли этот курьер мог опередить нас, - сказал пенджа-баши. - Другой
дороги, как через Барабинскую степь, у него не было.
- Кто знает, выехал ли он из Омска, - заметил дег-баши.
- Хорошо, если бы так. Тогда полковнику Огареву нечего бояться, что
депеши, которые везет этот курьер, дойдут по назначению.
- Говорят, что он сибирский уроженец, - продолжал дег-баши, - и хорошо
знаком с местностью. В таком случае немудрено, если он сначала нарочно
свернул с иркутской дороги, чтобы потом снова попасть на нее.
- В таком случае он от нас отстал, - сказал старый военачальник. - Мы
выехали из Омска спустя час после него, а за нашими лошадьми ему не
угнаться, так что в Иркутск он никаким образом не попадет.
- А какова старая сибирячка, мать этого курьера! - заметил дег- баши. -
Она уперлась на том, что мнимый купец не сын ее; ну да, впрочем, полковника
Огарева не проведешь, и если он захочет, то заставит старую ведьму
сознаться.
Слушая этот разговор, злополучный Строгов чувствовал, как кровь
застывает в его жилах. Все было потеряно: его узнали, за ним послана погоня
и, что всего ужаснее, его мать находится во власти Огарева, ей грозит пытка
и, быть может, смерть. Строгов знал, что мужественная старуха ни за что не
отступится от своих слов, и ненависть, которую он еще раньше питал к злодею,
изменившему своей родине, стала еще сильнее при мысли, что он безнаказанно
угрожает его матери.
Из дальнейшего разговора бухарских предводителей наш герой узнал, что
небольшой русский отряд, посланный к Томску, должен был в окрестностях
Колывани встретиться с многочисленной армией Феофар- Хана. Без сомнения,
мятежники одержат победу, и тогда дорога в Иркутск будет открыта для них.
Что касается самого Строгова, то его голова была оценена, и, мертвый или
живой, он должен был попасть в руки неприятеля. Услыхав все это, фельдъегерь
решил продолжать немедленно свой путь, чтобы перегнать бухарцев. Нельзя было
терять ни минуты.
Заметив среди бухарского отряда некоторое движение, которое можно было
принять за сборы в дальнейший путь, Строгов подполз к своему коню,
потихоньку надел ему седло, укрепил стремена и повел его под уздцы вдоль
опушки рощи. Умное животное как будто понимало, чего от него требуют: оно
покорно следовало за своим хозяином, ни ржанием, ни стуком копыт не
обнаруживая своего присутствия. Во избежание шума Строгов решил пройти шагов
двести и только тогда сесть верхом. В руке он держал заряженный револьвер,
приготовившись размозжить голову первому, кто осмелится к нему подойти. Он
уже достиг благополучно опушки, как вдруг один из татарских коней почуял его
и заржал. Хозяин лошади бросился к ней и, увидев какую- то фигуру, которая
при его появлении вскочила в седло, крикнул:
- Эй, сюда!
В стане поднялась тревога: всадники бросились к своим коням, готовые
скакать в погоню. Строгов опустил поводья и помчался по направлению к реке.
Он рассчитывал ускакать вперед, пока бухарцы будут седлать своих лошадей. Но
уже минут через десять услышал за собой постепенно приближающийся топот
нескольких всадников. Над самым его ухом просвистела пуля, и, обернувшись,
он увидел, что дег-баши, конь которого опередил остальных, уже настигает
его. Не останавливаясь, Строгов спустил курок, и бухарец, пораженный прямо в
грудь, свалился на землю, как сноп. Остальные преследователи продолжали
погоню, не обращая внимания на убитого начальника, и беглец скоро
почувствовал, что расстояние, отделявшее его от них, все уменьшается, так
как его конь выбился из сил. Каждую минуту можно было опасаться, что
измученное животное упадет и не встанет больше.
К этому времени уже совершенно рассвело, и верстах в двух впереди себя
Строгов ясно различил на горизонте светлую линию, вдоль которой изредка
виднелись деревья. То была Обь. При виде этой реки, достичь которой было его
целью, Строгов почувствовал в себе новые силы и продолжал пришпоривать коня,
несмотря на пули, которыми его осыпали бухарцы. Ему самому пришлось
несколько раз выстрелить, и притом так удачно, что число преследователей
заметно уменьшилось. В ту минуту, как он достиг берега, отряд был от него не
более, как на расстоянии пятидесяти шагов. На реке не видно было ни парома,
ни лодки. Ничего не оставалось, как переплавляться вплавь, и фельдъегерь
смело бросился в воду вместе с конем. Течение было чрезвычайно быстрое, и
река в этом месте достигала полуверсты в ширину. Бухарцы остановились на
берегу, и пенджа-баши, схватив ружье, стал целиться. Раздался выстрел, и
пуля попала прямо в бок коню Строгова. Чувствуя, что животное начинает под
ним погружаться, наш герой поспешно высвободил ноги из стремян и продолжал
плыть один, несколько раз ныряя под градом пуль. Наконец он достиг правого
берега Оби и скрылся в густых камышах.


ГЛАВА XVII. ТЕКСТЫ И КУПЛЕТЫ


Верстах в двух от него на берегу Оби виднелся небольшой, но живописно
расположенный городок. Кресты на куполах церквей ярко блестели в лучах
восходящего солнца. Этот город был Колывань, который, благодаря своему
здоровому климату, служит в летнее время любимым местопребыванием высших
должностных лиц Каинска и других окрестных городов. По тем известиям, какие
имел Строгов, Колывань еще не была занята мятежниками, следовательно, он мог
спокойно идти туда. Самый город и окрестности его, казалось, вымерли, так
как большая часть жителей бежала на север, в Енисейскую губернию. Строгов
быстро направился к городу, как вдруг до его слуха донеслись пушечные
выстрелы. Очевидно, невдалеке происходило сражение между русскими и
бухарскими войсками. Скоро выстрелы сделались слышнее, и на горизонте
показались облачка дыма. По- видимому, выстрелы приближались к городу с
северной его стороны. Строгов не знал, нападают ли бухарцы на Колывань, или
русский отряд пытается снова отбить город у мятежников. Он ускорил шаги, как
вдруг заметил столб дыма над самым городом. Вслед за этим показалось пламя,
и, быстро раздуваемое ветром, охватило колокольню одной из церквей. Это
печальное зрелище убедило фельдъегеря, что сражение происходит в самом
городе. Он остановился в нерешительности. Как идти туда? Кто знает: удастся
ли ему выбраться из Колывани так же благополучно, как из Омска? Сообразив
все это, молодой человек решил, что благоразумнее будет искать какого-нибудь
другого городка, где он может найти себе лошадь. Он свернул вправо и
поспешно направился к роще, которая виднелась вдали и где можно было
скрыться в случае появления неприятеля.
Между тем пламя распространялось по городу с неимоверной быстротой и
вскоре охватило целый квартал. Вдруг в том направлении, куда шел Строгов,
показался конный бухарский отряд. Он двигался наперерез нашему герою,
который начал уже отчаиваться в своем спасении, когда неожиданно увидел в
стороне от дороги одиноко стоящий домик. Он бросился туда в надежде скрыться
и, если можно, отдохнуть и подкрепить свои силы, истощенные голодом и
усталостью. Домик оказался телеграфной конторой. Отворив дверь, Строгав, к
своему крайнему изумлению, увидал чиновника, который стоял у аппарата с
самым невозмутимым видом.
- Скажите, - обратился к нему наш герой, - ведь в Колывани происходит
сражение?
- Должно быть, - равнодушно отвечал тот.
- Кто же победил?
- Не знаю, - был ответ.
На вопрос Строгова, действует ли еще телеграф, чиновник отвечал, что
депеши можно посылать до границы Европейской России по гривеннику за слово,
и, сообщив это, принял выжидательную позу.
Строгов собирался ответить невозмутимому телеграфисту, что не нуждается
в его услугах, как вдруг дверь с шумом распахнулась, и на пороге показались
два посетителя, которых наш герой тотчас узнал. Это были корреспонденты
соперники, Альсид Жоливе и Гарри Блэнт. Они выехали из Ишима несколькими
часами позже Строгова, но прибыли в Колывань раньше него, благодаря тому,
что нашего героя задержала трехдневная остановка после несчастной переправы
через Иртыш.
Покинув Колывань в то самое время, когда сражение завязывалось уже на
улицах города, оба журналиста поспешили в телеграфную контору, чтобы
сообщить своим газетам самые свежие новости.
Строгов, которому встреча с ними была неприятна, отошел в сторону.
У обоих корреспондентов было в руках по клочку бумаги с написанным
карандашом текстом телеграммы, но англичанин успел опередить своего коллегу
и занять место у конторки. Он вынул из кармана целую пачку кредитных билетов
и положил на виду.
Телеграфист застучал на своем аппарате, читая вслух депешу:
- "Лондон, редакция "Ежедневного Телеграфа". Шестого августа, из
Колывани. Между русскими и бухарцами произошло сражение. Русские войска
разбиты. Бухарцы овладели Колыванью".
Жоливе хотел оттолкнуть своего соперника, чтобы, в свою очередь,
отправить телеграмму вымышленной кузине, но англичанин и не подумал уступить
ему места: он намеривался передавать события по мере того, как они
происходят.
- Но позвольте, ведь ваша телеграмма окончена, - попробовал
протестовать француз.
- Нет еще, - спокойно возразил Блэнт.
Он написал еще несколько слов и протянул записку телеграфисту.
Тот прочел вслух:
- "Вначале Бог сотворил небо и землю".
Англичанин придумал телеграфировать начальный стих книги "Бытия", чтобы
выгадать время, не покидая своей позиции.
"Что за важность для нашей редакции переплатить сотню- другую, - думал
он, - зато она прежде всех узнает последние новости, а французы могут и
подождать".
Легко представить себе негодование Жоливе, когда он понял хитрую уловку
соперника. Он решил насильно передать телеграфисту свою депешу, но тот
остановил его словами:
- Потрудитесь подождать очереди.
Пока его телеграмма передавалась по назначению, Блэнт подошел к окну,
наблюдая за пожаром, который все увеличивался. Затем он вернулся к столу и
просил телеграфировать следующее:
"Пожар угрожает всей правой части города. Две церкви горят. Земля была
неустроена, а Дух Божий носился над водою".
Жоливе снова попытался привлечь внимание телеграфиста, но тот возразил
прежним спокойным тоном:
- Подождите, черед еще не за вами.
"Жители бегут, - продолжал англичанин. - Господь сказал: да будет свет,
и явился свет".
Бешенство Жоливе не поддается описанию. На этот раз, однако, он был
счастливее. Коллега его слишком долго оставался у окна, выжидая новостей.
Ловкий француз потихоньку занял его место и передал свою телеграмму, которая
была составлена в следующих выражениях:
"Париж. Монмартр. Мадлене Жоливе. 6-го августа, из Колывани. Русские
потерпели поражение и бегут. Бухарская конница преследует их".
Между тем выстрелы становились все чаще и сильнее. Вдруг все здание
дрогнуло. Окно было разбито вдребезги, и большое ядро упало посреди комнаты.
Жоливе подскочил к нему быстрее молнии, схватил ядро и выбросил его наружу.
Затем, вернувшись к конторке телеграфиста, он продолжал спокойно диктовать.
Перестрелка раздавалась уже совсем вблизи, несколько пуль просвистели в
воздухе, и одна из них попала в плечо английскому корреспонденту. Он упал.
Жоливе, нимало не смущаясь, хотел уже прибавить в своей телеграмме: "Гарри
Блэнт, корреспондент "Ежедневного Телеграфа", получил рану в плечо", когда
телеграфист все так же флегматично произнес:
- Проволока испорчена, - и, встав со своего места, неторопливо вышел
через боковую дверь.
Минуту спустя бухарцы уже ворвались в телеграфную контору. Жоливе
взвалил раненого коллегу на плечи и хотел бежать, но было поздно: оба
корреспондента, а с ними вместе и Строгов, попались в плен.

Комментариев нет:

Отправить комментарий